— Так же, как и ваша о самоубийстве. Осипов рассказывал, что в ту ночь он находился в соседней камере, слышал крики, матерщину, глухие удары, а потом все стихло. Среди кричавших он хорошо слышал голос Ильина. Осипов вообще считает, что Ильина забили до смерти, а самоубийство инсценировали.
— Нет. Здесь все точно. Я не заинтересован скрывать. Били его, это не противопоказано. Били как следует. Это разрешено.
— При наличии оснований…
— Не стройте вы из себя… И нам, и вам известно разъяснение ЦК по этому поводу. Неужели вы не знаете, что физмеры Как исключительная мера — это разговор для широкой публики? Били сплошь и рядом и будут бить, никуда от этого не деться. Я и другие, кто сегодня уже арестован и находится в работе, валим все на Малкина и Сербинова. Это правильно. Потому, что все происходило с их ведома или по прямому указанию. В свою очередь, они тоже исполнители, так как слишком трусливы, чтобы брать на себя ответственность за других.
— Вот сейчас в вас заговорил бывший секретарь парткома УНКВД, — заметил Захожай. — И коль скоро вы затронули эту тему — расскажите, какую вражескую работу вы проводили по линии парткома.
— Это не ваше дело. В своих делах партия разберется без… сама.
— НКВД — вооруженный отряд партии и его главная задача: уничтожать всех, кто ее компрометирует, или прямо вредит.
— А что, следствие располагает сведениями, что в УНКВД такая работа проводилась?
— Следствию известно, что партработа в УНКВД была вообще завалена.
— Согласен. И на то есть объективные причины. Лично я старался проводить партработу на самом высоком уровне.
— Что же вам мешало?
— Один в поле не воин.
— Вы не были один. Был партком. Кто входил в его состав?
— Я, Малкин, Сербинов, Захарченко, Шарынин, Шашкин, Шалавин и, если память не изменяет — Феофилов и Ямпольский. Возможно, двое последних из предыдущего состава.
— Сильный состав, ничего не скажешь. Как раз те, кто по роду своей деятельности обязан заниматься политико-воспитательной работой.
— Вы ошибаетесь. Пользы с них было, как с козла молока. Малкин постоянно в разъездах, Сербинов в его отсутствие тянул два воза и партработа ему была до одного места, Захарченко часто выезжал в длительные командировки, Шалавин через каждые полмесяца заболевал, Шашкин… Это вообще бездельник. Кто остается? Я — один.
— Значит, партком изначально был обречен на бездеятельность?
— Выходит так.
— Зачем же на собраниях вы расхваливали членов парткома как и лучших, и преданнейших коммунистов?
— Я никогда никого не хвалил. Был случай, когда на седьмой горпартконференции в Краснодаре я выступил в защиту Сербинова: там Осипов и компания раздраконили его так, что шерсть клочьями летела. Но то было помимо моей воли. Сидевшие рядом наши сотрудники потребовали, чтобы я выступил.
— А по-нашему — вы сознательно скрывали от коммунистов Управления бездеятельность членов парткома.
— Это неправда.
— Почему вы не вынесли вопрос на собрание?
— Для этого я как минимум должен был располагать сведениями, что члены парткома сознательно уклоняются от работы.
— Разве факт бездеятельности сам по себе недостаточен для того, чтобы его обсудить на собрании? Могли вы, посоветовавшись с членами парткома, предложить коммунистам усилить состав теми, кто мог бы плодотворно работать?
— А кто в краевом аппарате имеет такую возможность? Основная работа сотрудников крайаппарата на периферии. Вот там они и проводили нашу линию.
— Как они ее там проводили — мы теперь знаем, — заметил прокурор. — Вместо воспитания подчиненных в духе ревзаконности — насаждали вражеские методы ведения следствия, компрометируя партию, органы НКВД и советскую, власть. Фальсификация и пытки — вот ваша линия. Во имя чего?
— Во имя вашего благополучия! — крикнул Безруков. — Я устал, — заявил он неожиданно, вяло снимая тыльной стороной ладони густую испарину, покрывшую лоб. Болит голова. Если можно — отложим до завтра.
— Я не против, — сразу откликнулся Захожай. Ему давно уже надоела эта пустопорожняя болтовня. — Если участники допроса не возражают…
— Давайте кончать, — согласился прокурор. Особоуполномоченный выразительным кивком тоже подтвердил свое согласие.
Увели Безрукова. Попрощался и ушел особоуполномоченный УНКВД Егоров. Кондратьев встал, прошелся по кабинету, направился к двери, остановился. Что-то его беспокоило, он морщил лоб, чесал затылок, наконец вернулся, подошел к столу.
— Скажи-ка мне, дружище Захожай, какого мнения о Шулишове в аппарате НКВД? Общее, так сказать, мнение?
— Общего мнения не знаю, — поскромничал Захожай. — Правда-правда! Я общаюсь с узким кругом лиц, в основном с теми, что заняты расследованием нашего дела. Мнение отдельных лиц — противоречивое: от обожания до полного неприятия.
— Почему так, как думаешь?
— На мой взгляд — он человек амбициозный, с неустойчивой жизненной позицией. Одним готов задницу лизать, других может продать с потрохами.
