— Иван Павлович! — Оксана схватила руку Малкина, дрожавшую на ее колене, и крепко стиснула, вздрогнув всем телом. — Иван Павлович, — прошептала она, качнув головкой, — я не против текущего момента и… вообще я не против…
…Расставаясь, они загадочно улыбались, довольные друг другом так, словно никогда в жизни не испытывали радости выше этой. Как только за Оксаной закрылась дверь, на Малкина вдруг навалилась усталость. В руках и ногах появилась дрожь, которую невозможно было унять, сердце заныло, в висках забухало, подкатила тошнота. Он достал из тумбочки флакон с нашатырем, вдохнул неистово, обжигая слизистую, и, вздрагивая от резких ударов в затылке, растер виски и прилег на диван. Захотелось спать и он непроизвольно закрыл глаза.
С трудом поднял отяжелевшие веки и сквозь сумрак увидел склоненное над ним лицо Оксаны.
— Мне душно, — пожаловался он слезливо, облизывая пересохшие губы. — Нечем дышать.
— Поднимайся, я отведу тебя к себе. У меня тебе будет хорошо.
— Так нельзя. Вокруг люди.
— Уже полночь, нас никто не увидит.
— В груди горит, словно залили свинцом.
— Пойдем и тебе станет лучше.
Малкин неуверенно, поднимается, Оксана помогает ему и увлекает за собой. Он идет, тяжело переставляя ноги, превозмогая боль в груди и спине. Где-то на задворках сознания блуждает сомнение, правильно ли он поступает, может, лучше полежать, не двигаясь, но в следующее мгновение мысли путаются и рвутся. Он силится понять, что с ним происходит, и не может: в голове пустота и боль.
— Оксана! Я не могу больше идти! Остановись!
Оксана оборачивается к нему и вдруг, как в кино, сменяется кадр и он видит себя в грязном загородном кабаке. Ор пьяных сотрапезников; похотливо-призывные взгляды затасканных особей; странное желание близости… Опутанный паутиной душный чулан с прелым тряпьем и немытыми бочками; податливое тело Оксаны и вместо пронзительной сладкой истомы — отторжение, брезгливость и подкатывающая к горлу тошнота. Кругом идет голова. Сердце немеет и нечем дышать. Хотя бы один глоток стекающей с гор прохлады. Все. Надо бежать, бежать немедленно, потом будет поздно. Откуда-то взялись силы. Ударом ноги он срывает с петель полуистлевшую дверь чулана, вбегает в зал, где на полу, за столом, на скамейках в самых непотребных позах застыли сотрапезники, и через раскрытое настежь окно выбрасывается наружу. На четвереньках пробирается через заросли чертополоха и, ощутив под ладонями мягкость росной травы, останавливается, ложится на спину и расслабляется. Боль проходит, он успокаивается и закрывает глаза. «Бред какой-то, — думает он, — чертовщина. Надо идти». По овражному устью, скользя и падая, спускается к морю. Стоя на мокрой гальке, пытается вспомнить, зачем он здесь, на этом незнакомом берегу в столь неурочный час. Хочется склониться к воде, зачерпнуть пригоршней, плеснуть в лицо. Что-то жесткое и холодное упирается в затылок. Он хочет взглянуть, что там сзади.
— Не оборачиваться, — командует некто крикливым фальцетом. — Руки на шею! Пальцы сомкнуть! Налево к скале — по-ошел!
Малкин повинуется командам и покорно идет в указанном направлении, обходя валуны, во множестве разбросанные в узком пляжном пространстве. Шуршит расползающаяся под ногами галька, пахнет водорослями и разложившимся моллюском. Подташнивает и снова кружится голова, но муть проходит и мысли возвращаются в строй.
— Стоять! Лицом ко мне!
Малкин не торопясь выполняет команду. Перед ним, выставив вперед руку с револьвером, стоит долговязый, узкогрудый мужичонка с крупной лобастой головой на тонкой морщинистой шее. Что-то давнее и очень знакомое угадывается в его остром вздрагивающем подбородке, тонких, словно распятых, бескровных губах, лишь наполовину прикрывающих желто-коричневый бурелом зубов.
— Не узнаешь? — на лице незнакомца застывает злобный оскал. — Не уз-на-ешь, — говорит он с сожалением и лицо его темнеет.
— Вспомнил! Вспомнил! — обрадовался Малкин. — Это сон! Это сон, и ты мне нисколько не страшен! И тебя я вспомнил: вон сколько на тебе особых примет! И моя метка есть! Я ж тебя, Совков, еще в двадцатом прикончил. Неужели забыл?
— Прикончил, — соглашается Совков. — Вот из этого револьвера пульнул в меня. Теперь настал мой черед.
— Дурак! Во сне не убивают!
— Но во сне, Малкин, умирают.
— А при чем здесь ты?
— При том, что я выстрелю и ты умрешь.
— Ты этого не сделаешь, Совков, не имеешь права, — сдрейфил Малкин. — Я тебя тогда по законам военного времени…
— А я тебя сейчас — по беззаконию тридцать седьмого.
— Не сможешь, — упирается Малкин. — Не сможешь потому, что тебя давно нет. Ты истлел… Змея! — кричит он, изображая на лице ужас, и тычет пальцем в скалу.
Совков резко поворачивается всем корпусом к скале и сразу оседает, сраженный мощным ударом по голове. Малкин брезгливо смотрит в покрытое испариной желтое щетинистое лицо Совкова, берет его за ноги и тащит к воде, но ненавистное тело вместе с истлевшей одеждой расползается, оставляя на гальке черные смердящие сгустки гнили. Снова подкатывает тошнота и Малкин бежит прочь, взмахивая руками, как крыльями…
