В начале года Малкин внедрил в деятельность отдела хорошо зарекомендовавший себя в Москве опыт альбомной системы арестов. Заключалась она в том, что жители города, в том числе и те, чье, время проживания в городе было ограничено, вписывались в специальный альбом, куда вносились сведения о их национальных, социальных и политических признаках. Получалось прекрасное подспорье при составлении списков на арест. Поступила, скажем, из НКВД команда провести операцию по грекам — в альбоме все они, как на ладони. Выбирай понравившиеся фамилии, включай в списки и действуй. Нужны бывшие белогвардейцы — пожалуйста, нужны бывшие кулаки — так вот они, голубчики, сколько угодно! Не важно, что бывшие и что в органах материалов об их преступной деятельности не имеется. Был бы человек, а статья для него в советском Уголовном кодексе найдется. Брали, как любил выражаться Николай Иванович Ежов, «на раскол». Следствие «нажимало» на арестованного и «выжимало» из него показания, которые потом ложились в основу обвинения, а следовательно, и приговора. Это в отношении тех, кому «счастливилось» пройти через суд. Судьбу большинства арестованных решали внесудебные органы — «двойки» и «тройки» — внебрачные детища ВКП(б) и НКВД. В день эти органы могли «пропустить» от семисот до девятисот человек.
Выжать нужные показания из арестованного не представляло труда. Достаточно было применить к нему меры физического воздействия. На этот счет имелось прямое указание наркома внутренних дел, согласованное с ЦК ВКП(б). «Следствие не должно вестись в лайковых перчатках», — поучал службу госбезопасности секретарь ЦК ВКП(б), он же председатель Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), он же будущий народный комиссар внутренних дел Ежов, и рекомендовал не церемониться с подследственными.
В 1936 году, когда по настоянию Ежова, и, в соответствии с директивой НКВД СССР проводилась жесткая кампания по ликвидации так называемого троцкистско-зиновьевского контрреволюционного подполья, перед органами госбезопасности ставилась задача не только вскрытия контрреволюционных формирований, их организационных связей и изъятия актива, но и усиления репрессий против исключенных из партии в процессе чистки бывших троцкистов и зиновьевцев. Решить эти задачи законным путем, не прибегая к фальсификации и пыткам, без риска самому быть «пропущенным через мясорубку», было практически невозможно. Поэтому методы незаконного ведения следствия при поощрительном согласии Центра использовались широко и повсеместно. Начиная с 1937 года ЦК ВКП(б) «узаконил» применение мер физического воздействия к подследственным, установив, таким образом, беспредел органов госбезопасности и расчистив путь для массовых фабрикаций уголовных дел и осуждения невиновных.
Революционная законность, о которой так много говорили большевики, основанная на правосознании тех, кому власть имущие доверяли судилища, — это всегда беззаконие. Но когда над правосознанием низших слоев вершителей судеб довлеет еще и правосознание верхних, для которых репрессии — способ самовыражения, — правовая незащищенность от произвола каждого человека в отдельности становится полной.
Подразделения НКВД на местах быстро приспособились к «работе» с развязанными руками. Личный состав больше не утруждал себя кропотливой, творческой работой по выявлению и обезвреживанию действительно существующих враждебных группировок… Малкин видел, как разлагающе действовала на подчиненных легкость, с какой им удавалось выдавать «на гора» протоколы с признательными показаниями. Люди отвыкали думать, приобщались к лицемерию, бездушию и жестокости. Началась профессиональная деградация личного состава.
Что он мог противопоставить этому? Ничего, кроме казенных требований об «усилении, «активизации», «выкорчевывании», «ликвидации» и т. п. Морально он не был готов, чтобы ради истины отдать себя на заклание, он разлагался вместе со всеми и сам нередко крепко грешил против нее. Он был пловцом, способным плыть только, по течению, загребая то вправо, то влево, но только тогда, когда того требовала обстановка.
