Неприязнь к собственной персоне, которую Сербинов ощутил с первых дней работы в УНКВД, насторожила его и озадачила. Отравляясь из Москвы в Краснодар, он, естественно, не рассчитывал на распростертые объятия, но откровенной враждебности тоже не ожидал: нелогично встречать в штыки человека, который прибыл в твое подчинение не по своей воле. И все же… И все же разговор состоялся, и Малкин недвусмысленно дал понять, что вместе им не работать. Так стоит ли испытывать судьбу? Сербинов решил действовать немедленно и, возвратившись после беседы с Малкиным в свой кабинет, на одном дыхании написал рапорт на имя наркома с просьбой перевести его на работу в другой регион. Прошел месяц. Из Москвы ни телефонного звонка, ни письменного ответа. Сербинов напомнил о себе повторным рапортом — и снова молчание. Незадолго до выборов в УНКВД поступил приказ наркома об увольнении из органов госбезопасности работников, родившихся на территории иностранных государств или имеющих там близких родственников. Сербинов воспрял духом и лихорадочно стал думать над тем, как с максимальной выгодой использовать сложившуюся ситуацию для собственного спасения. Малкина в Краснодаре не было: уже около недели он разъезжал по краю, проверяя готовность подразделений НКВД к выборам, одновременно встречаясь со своими избирателями. Ежедневно он звонил Сербинову, интересовался оперативной обстановкой в крае, и, выслушав подробный доклад, исчезал, не считая нужным хотя бы приблизительно обозначить свой маршрут. Разыскав его с помощью дежурного по управлению, Сербинов доложил о приказе Наркомвнудела и предупредил, что ответственность за его исполнение возложена лично на начальника УНКВД. Разговор состоялся в полдень, а около десяти вечера Малкин, слегка уставший с дороги, но жизнерадостный, ввалился в кабинет Сербинова и, дружески пожимая руку, дохнул перегаром:
— Ну, показывай, что там у тебя за страсти-мордасти.
Сербинов достал из сейфа приказ и передал Малкину.
— Много у нас таких? — спросил тот, бегло ознакомившись с содержанием. — Надеюсь не много?
— Я дал команду кадровикам разобраться. Подготовил соответствующее указание на места. Завтра, думаю, будем иметь результаты. Но… Дело в том, Иван Павлович, что я тоже подпадаю под действие этого приказа.
— Да ну? — притворно удивился Малкин. — Как же тебя угораздило?
— Так сложилась жизнь. В четырнадцатом, после смерти отца, семья уехала в Польшу к родственникам. Я остался в Москве, уезжать отказался. В двадцатом при отступлении от Варшавы был пленен и лишь в двадцать первом вызволен в порядке обмена.
— С родными остаться не захотел?
— С момента их отъезда по сегодняшний день никаких сведений о них не имею. Так что, Иван Павлович, готовьте представление в кадры, пусть решают мой вопрос.
— Никаких представлений я готовить не буду. Твое личное дело в Москве. Пусть там изучают, думают, решают. Я в эту историю вмешиваться не хочу.
— В кадрах проморгают, а с вас спросят…
— Проморгают — это их проблема, не моя. Я к твоему назначению не причастен.
— Иван Павлович! Но это тот случай, который дает вам возможность бескровно избавиться от неугодного зама.
— Неугодного зама? Это что-то новое. Я так не говорил.
— Ну как же…
— Не говорил. Я подчеркивал, что твое назначение со мной не согласовано. А это, как ты понимаешь, далеко не одно и то же. Как проходит массовая операция? — спросил он без перехода, давая понять, что разговор о взаимоотношениях исчерпан.
— В общем нормально. В районах Анапы, Новороссийска, Туапсе, Сочи, Краснодара изъято около тысячи человек.
— Особой активности проявлять не надо. Мы приступили к ней досрочно, указание поступит, вероятно, после выборов. Да! Ты сказал: «В общем нормально». Есть осложнения?
— Да.
— В Чем?
— Запсиховал оперуполномоченный портового отделения Новороссийска Одерихин. Отказался вести следствие по делу бывшего белогвардейца Пушкова, поддерживающего активную связь с заграницей.
— Почему?
— Считает арест незаконным, а применяемые к нему меры физического воздействия — преступными.
— Ишь ты! И что? Забросал рапортами?
— Два на имя ВРИД портового отделения Кузнецова, по одному начальнику одиннадцатого отдела Безрукову и мне. Грозит написать в наркомат.
— А что за дело? Ты изучил?
— Поручил Безрукову.
— И что?
— Формально Одерихин, конечно, прав. Там действительно все запутано.
— Так распутай.
— Сложно завязано. Пушков уже дал признательные показания.
— Выбили?
— Похоже, что так.
Малкин насторожился.
— Ты, Михаил Григорьевич, не юли. Наломали дров — так и скажи. Будем вместе искать выход. Одерихина я знаю по Сочи. Зануда. Твердолоб, но честен. Если уперся — значит, дело действительно не чисто. Итак, как на духу.
