— Тут, Иван Павлович, юли не юли — все на поверхности. В ноябре оперуполномоченный Агузаров принял агентурное донесение на работника морского порта Пушкова Максима. Источник сообщил, что Максим в прошлом служил у белых, имел связь с троцкистами, тайно перевозил за Кордон секретаря Троцкого и золото для Троцкого, а ныне ведет активную антисоветскую пропаганду, клевещет на руководителей партии и правительства. В числе связей Максима был назван его брат Пушков Петр, член ВКП(б), доброволец Красной Армии, служил на военно-морском флоте.
— Назван как соучастник?
— Нет, как родственник.
— Ну и что?
— При заведении дела-формуляра и составлении справки на «тройку» Агузаров перепутал имена Пушковых и при истребовании у водного прокурора санкции на арест вместо Максима указал Петра.
— При чем здесь прокурор и его санкция?
— Пушков проходил не по массовой операции, а как одиночка.
— Все равно. Поменьше возитесь с этими придурками.
— Ну, в общем, санкцию взяли и Петра арестовали. Следствие поручили Одерихину. Тот состыковал агентурное донесение со справкой Агузарова и обнаружил их несоответствие. О находке доложил Кузнецову и предложил немедленно освободить арестованного. Кузнецов разбираться не стал, обругал Одерихина, обвинил в том, что он размагничен и не способен бороться с контрреволюцией, после чего потребовал расколоть Петра, добиться от него признательных показаний и подготовить документы на «тройку». Одерихин вести следствие наотрез отказался.
— Безруков разбирался?
— По первому рапорту Одерихина — нет, так как Кузнецов о конфликте его не проинформировал.
— А что Меркулов?
— Он изучил дело и тоже отказался вести его по тем же мотивам. Тогда Кузнецов взялся за Пушкова сам.
— Идиот. Полез на рожон. Проще было освободить невиновного и арестовать преступника.
— То ли не сообразил, то ли не решился. Когда вник в дело и убедился, что Одерихин прав — позвонил Безрукову, попросил совета. Безруков ответил: «За то, что арестовали не того, кого следует, вас надо самого пустить по первой категории. Но — коль посадили — так добивайтесь показаний.
— Разобрался! — усмехнулся Малкин.
— Разобрался, — нахмурился Сербинов.
— Чем все закончилось?
— Конца не видно.
— Надо решительно вмешаться. Кто выбил показания?
— Кузнецов. Дал пять суток «стойки» без сна и кормежки. Пушков не выдержал.
— Что дальше?
— Можно было бы поставить точку, если бы не Одерихин. Через нашего сотрудника, находившегося там в командировке, передал под роспись рапорта на мое и ваше имя. Конфликт вышел за пределы отделения и, боюсь, что края тоже.
— Думаешь, напишет Ежову?
— Вы же сами сказали: твердолоб.
— Надо его как-то отвлечь. По рапортам поработать с шумом, чтобы Одерихин успокоился. Кузнецова от должности освободи, потому как дурак. Одерихина на два-три месяца вызови в Краснодар. На Безрукова — проект приказа о наказании.
— А с Петром как? С Пушковым?
— С Петром? — Малкин задумался, испытующе посмотрел в глаза Сербинову. — Он же сознался?
— Сознался.
— Для «тройки» достаточно?
— Достаточно.
— Ну, туда ему и дорога. У тебя все?
— Еще один вопрос.
— ?
— Привезли Жлобу.
— Жлобу? Разве он не в Москве?
— Последнее время с ним «работали» в Ростове.
— В сознанке?
— В Ростове дал липовые показания. Около месяца водил следствие за нос и от всего отказался. Литвин решил сплавить его нам.
— О-о! Это любитель загребать жар чужими руками… Ладно. От Жлобы нам не отвертеться. Наш. Бери его себе — ты, я знаю, давно к нему неравнодушен? Еще когда? В… тридцать пятом примерялся?
— Было дело.
— Вот теперь завершай. Видишь? — Малкин дружелюбно улыбнулся. — А ты собрался увольняться! Не выйдет, товарищ Левит-Сербинов! — Малкин поднялся. — Отдыхай. Завтра все обговорим. Кстати, москвичи не уехали?
— Нет. Они здесь на пару, недель. Для оказания помощи.
— Какая с них помощь! Со Жлобой не справились! Что они вообще могут! Созвонись с Темрюком или с Анапой. Отправим туда, пусть там оказывают помощь на винзаводе.
Малкин ушел. Сербинов долго сидел в одиночестве, размышляя над превратностями судьбы.
Жена встретила неприветливо:
— И когда ты ее нажрешься, этой водяры. Вечно прет перегаром, как от борова. Стыдился бы подчиненных — от них, небось, требуешь дисциплины…
