— Возможно ли быстрое развитие Турции при нынешнем строе?
— В любом случае мы лидеры Ближнего и Среднего Востока, — загремел Кемаль. — У нас медь, хром, железо. У нас нефти больше, чем в Иране, но только монополии не хотят ее искать…
— Видите ли, может быть, нефть есть, может быть, нет. Нужно разведать, начать бурить…
— Вы ничего не понимаете! Нефть есть в огромных количествах!..
Один турецкий писатель говорил мне: «Яшара Кемаля нельзя понять, исходя из одних литературных канонов или социологического анализа. Чтобы его понять, выйдите с ним в поле и сорвите цветок. Яшар начнет рассказывать об этом цветке, и вы забудете обо всем на свете. Он не устанет рассказывать и полчаса и час, а вам не наскучит слушать».
Если Яшар Кемаль чем-нибудь увлекался, он верил в это полностью и безоговорочно. Его энергия и обаяние захватывали. Что-то бальзаковское было в его мощной фантазии, в страстности, в увлеченности, даже в манере общаться с людьми и просто есть и выбирать блюдо. Ужин он мог превратить в действо. Однажды он пригласил меня в рыбный ресторан на Босфоре, у Тарабии. Его там знали. Официанты подходили и говорили, что читали его последние книги. Метр провел нас на кухню, и Яшар Кемаль лично выбирал луфарей, лангустов, не забыв брынзу и йогурт, салаты, а на десерт — землянику и кофе. Скромные хохломские ложки, что я ему привез, вызвали у него поток ассоциаций, и он долго рассуждал о русской и турецкой культуре, о наших связях.
— Что бы ни визжали наши правые, мы, русские и турки, походим друг на друга…
Азиз Несин, один из лучших сатириков мира, принимал меня с тем вниманием, простотой и достоинством, которые идут от душевной глубины и культуры и исключают чванство и заносчивость.
Беседы с ним освежали ум и душу.
Азиз Несин выводит комических героев в трагических обстоятельствах. Подобно Гоголю, он смеется там, где как будто нужно плакать.
Турецкие писатели трудолюбивы и плодовиты. Одна из причин в том, что пером трудно, порой невозможно прокормиться. Из-под пера Азиза Несина вышло около двух тысяч рассказов, несколько повестей, романов, пьес. Многие из них переведены на русский. Но лишь годам к пятидесяти литературный труд стал давать ему устойчивый заработок. Представить себе турецкого писателя, который за всю жизнь написал бы одну-две книги, а потом стриг купоны, вообще нельзя.
— Вы пользуетесь диктофоном? — спросил я его.
— Нет. Я пишу. Сначала — арабским шрифтом, как я привык в детстве, потом перепечатываю латиницей на машинке.
— Вы много работаете над своими вещами?
— Раньше я вынужден был публиковать недоработанные вещи. Сейчас — нет. У меня досье — может быть, шестьсот папок, может быть, тысяча. Я не считал. Каждый замысел я храню в папке. Вот в этой папке много страниц, в этой — одна страничка. Вот здесь написанная вещица лежит уже четырнадцать лет. Я никак не соберусь ее докончить. В этой папке уже десять лет одна мысль. Пусть полежит…
— А что, например, в этой вот папке на столе?
— Я полгода делал одну повесть. Прочитал уйму книг по психиатрическим болезням. Работал санитаром в сумасшедшем доме. Моя жена говорит, что я стал похож на шизофреника. Написал, перепечатал, отложил, отдохнул, перечитал и увидел: не удалось. Пусть будет тысяча первая папка.
— Труд каторжный!
— Таков наш удел. Поэт может быть ленивым, писать по вдохновению. Иногда у него может что-то получиться. Писатель — это труд. Он должен встречаться с людьми, читать, писать, переделывать, разочаровываться…
— Раньше говорили о разрыве между стамбульской и анатолийской интеллигенцией. Сейчас этот разрыв сохраняется?
— Разрыва нет. Есть различия. И покойный Орхан Кемаль, и Яшар Кемаль — оба из Анатолии, из Чуку-ровы, а стали стамбульцами. Но, пожалуй, стамбульская интеллигенция более рафинированная, европеизированная и — увы! — более склочная. Анкарская ближе к народу, более спаянная. Условия позволяют в Анкаре больше работать и чаще встречаться с друзьями. А здесь, чтобы съездить к другу на той стороне Босфора, я должен взять сначала долмуш, затем сесть на паром, дальше — на электричку, на такси — как поездка за границу. У меня куча приглашений на приемы, но я очень редко хожу. Когда бы я стал работать?
— Как вы оцениваете место турецкой литературы в мире?
— Я считаю, что наша литература на уровне европейской. В других областях мы отстаем, но литература в небольшой Турции стала наследницей большой Османской империи, впитала вековые традиции классической и народной культуры. Одновременно на нее оказала влияние литература Запада и социалистических стран. Мы создали оригинальную, полнокровную литературу. Турецкая литература, если она прогрессивна и талантлива, не националистична. Однако в Западной Европе к нам относятся с предубеждением. Слава европейских писателей нашего калибра громче, чем турецких.
— Каково место турецкой литературы в обществе?
— Сейчас есть разрыв между официальной идеологией и литературой, между правительством и большей частью интеллигенции.
— А когда-нибудь было единство?
— Да, при Ататюрке.
— Со всей литературой?
