Ихсани много лет выступал один. В его репертуаре была баллада о том, как он заснул на склоне горы Немрут. Ему приснилось, что он шел по вечерней дороге и заметил девушку, сидевшую у чешме. Она была в фиолетовой чадре. Увидев ее волосы и глаза, Ихсани понял, как она прекрасна. Ашик сел подле нее играть на сазе и петь о любви. Когда он кончил, девушка подняла чадру и улыбнулась. Она сказала, что ее имя Гюллюшахи что она будет ждать его вечно.
Когда Ихсани запевал балладу о девушке в фиолетовой чадре, молодой помощник ашика ходил в толпе, распродавая томики его стихов. «О моя милая в фиолетовой чадре, если ты соберешься ко мне, приходи, не говоря ни слова», — пел Ихсани, и слезы набегали на глаза крестьянок, которые слушали его. «Приходи ко мне, о моя жизнь, мой дом, мой свет, моя гурия, я жду тебя каждый вечер». «Аман, аман…» — всхлипывали пожилые женщины в толпе. Исхани смотрел глубоко в глаза каждой крестьянке, которая его слушала, и продолжал: «Приди, моя радость, острые камни не поранят твои ноги, потому что мои глаза проложат тебе светлый путь». Слушательницы рыдали.
Много лет Ихсани искал свою девушку в фиолетовой чадре. Он нашел ее недалеко от Диярбакыра и женился на ней. Она стала его спутницей.
Ашика Ихсани обвинили в том, что он коммунист, и арестовали. В зале суда он сочинил песню и кинул ее в лицо судьям: «За что вы судите меня?! Я не вор и не убийца, а честный человек. Я иду своим путем. У меня свое ремесло, как у любого рабочего». Полиция избила его. В тюрьме сбрили его великолепные волосы, бороду, разбили саз, думая сломить его дух и заставить замолчать. Потом Ихсани был освобожден. Его отросшие воюем засеребрились, но песни ашика стали дерзкими и злыми. В них он часто произносил слова «полиция» и политиканы», сопровождая их выразительными плевками на землю. Многие другие ашики попадали под подозрение. Их преследовала полиция. Все чаще в их песнях слышался протест.
Только самый старый из ашиков, Вейсель, как будто бы оставался неизменным до конца своих дней. Он провел жизнь среди крестьян Анатолии, разделяя их нищету, их печали и радости. Ашик Вейсель пел о событиях деревенской жизни, о рождении и смерти, о красоте полевых цветов, дружбе между людьми. Он пел о первом соловье в апреле, и его надтреснутый старый голос выражал любовь и тоску, которую вызывает соловей анатолийской весной.
Вейсель не принял больших городов. «Я устаю от городов и скучаю в них, — говорил он, — Человеческим существам дано два окна, чтобы познавать мир, — глаза и уши. У меня глаза закрыты навсегда, уши — мое единственное окно, но его закрывает шум больших городов. Дома, в деревне, я независим. Я могу вставать и идти куда захочу. В городе я беспомощен и всегда от кого-то завишу».
Когда он скончался, ему было восемьдесят. Из них семьдесят он пел. В восемь лет он заболел оспой и ослеп. Чтобы утешить мальчика, отец купил ему саз. Вейсель обошел с поводырем почти всю Турцию. В Анкаре на годовщине республики он прочитал свою эпопею о Мустафе Кемале. Ее опубликовали, и он стал знаменитым.
Вейсель не любил больших городов, но иногда приезжал выступать. Тысячные аудитории слушали его так, словно певец с морщинистым лицом старого крестьянина перебирал затаенные струны в душе каждого. Вейсель был скромен, хотя буря аплодисментов радовала его. «Какую благодарность ты хочешь за счастье, доставленное нам?» — как-то спросили его. «Я хочу, чтобы меня обняли и поцеловали самые прекрасные девушки в зале», — ответил он лукаво.
«Вейсель олицетворял все лучшее, что есть в турках, — честность, гостеприимство, желание вкусить от простых радостей жизни, — писал один критик, — и он выражал эти стремления турецким земным языком, свободным от влияния иностранцев и столичных дворцов».
На долю Вейселя выпал беспримерный успех. Один турецкий поэт назвал его «незабываемым голосом любви». Но ашик пел не только о любви к женщине, но и о любви к земле, пирамидальному тополю, запаху полыни и крестьянского хлеба… Вейсель так объяснял слово «ашик»: «Если человек желает чего-нибудь недостижимого, он становится влюбленным в это недостижимое. Я слепой, я люблю всю красоту мира, потому что никогда не могу увидеть ее».
Его лирические поэмы и песни до сих пор исполняются с эстрады и в народных кофейнях.
Ашика не интересовали ни записи на пластинках, ни деньги. Ему предлагали жить и в Стамбуле, и в Анкаре, но он всегда возвращался в родную деревню Сивиралан провинции Сивас, названную теперь его именем.
Вейсель первым в деревне заложил яблоневый сад. «Неужели ты думаешь, что здесь будут расти яблоки? — сомневались соседи. — Ты надеешься на чудо». Вейсель не обращал внимания на их сомнения и насмешки. Он больше доверял своему чутью и преданной, любимой им земле. Когда яблоневые деревья дали первые плоды, крестьяне воскликнули: «Воистину слепой не Вейсель, а мы сами!» — и начали разбивать сады. Теперь в его деревне и во всей округе много яблоневых садов, и их плоды называют «яблоками ашика Вейселя».
