Кингсли посмотрел на мальчика в колыбели, одетого в бледную сине-белую пижаму. У него была копна светло-русых волос на головке, ярко-голубые глаза матери и торжественное выражение лица. Такой серьезный взгляд на таком маленьком мальчике. Кингсли чуть не рассмеялся над ним.
— Можно? — спросил Кингсли, не глядя на Грейс. Он не мог отвести глаз от Фионна.
— Конечно, — ответила Грейс. — Ему нравится на ручках.
Кингсли осторожно вытащил мальчика из кроватки и прижал к груди. Грейс дала ему мягкое голубое одеяло, которое Кингсли обернул вокруг спины и головы Фионна.
— У тебя хорошо получается, — заметила Грейс. — Но у тебя больше практики, чем у меня.
Кингсли улыбнулся и ничего не ответил. Он не мог отвечать. Он не мог говорить. Ни слова.
Кингсли усмехнулся, и Грейс, без секундного замешательства, подняла руку к его лицу и смахнула слезы с его щек.
— Merci, — прошептал он и поцеловал Фионна в макушку. Он пах как младенец, как его собственная Селеста. Чистый аромат лавандового мыла и невинности. — У нас с Фионном есть кое-что общее.
— И что же это? — поинтересовалась Грейс.
— Мы оба живы благодаря Сорену.
— Да. Думаю, вы оба. — Грейс снова прикоснулась к его лицу, смахивая еще одну слезу. Кингсли усмехнулся над собой. — У тебя получается лучше, чем у Норы, когда она держала его в первый раз. Она сделала это примерно за три секунды до того, как вернуть его мне и разрыдаться в объятиях Закари. Он безжалостно дразнил ее по этому поводу.
— Он прекрасен. Неудивительно, что она плакала.
— Они с Закари долго говорили о Фионне, — продолжила Грейс. — Они могут разговаривать часами.
— О чем они говорили? — спросил Кингсли, поглаживая Фионна по спине.
— О том, чтобы Нора стала крестной Фионна.
— Я думал, она уже.
— Так и есть. Но я поговорила с Закари и, учитывая все…
— Ты хочешь, чтобы она стала его законным опекуном?
— Да. Если что-то случится со мной или с Закари, мы хотим, чтобы она заботилась о Фионне. Она пока не сказала «да».
— Она и не согласится.
— Закари уговаривает ее.
— Я думал, у него есть брат?
— Есть, и у меня есть братья и сестры, родители… Но не приведи Господь, я хочу, чтобы он был с Норой, и Закари хочет того же. Я хочу, чтобы он был с тем, кто знает правду о нем, с тем, кто знает, как он появился, и кто будет любить его из-за этого, а не вопреки этому.
И Фионн будет рядом с Сореном, о чем Грейс не сказала. Но ей и не нужно было этого делать.
— Она недостаточно доверяет себе. Но я не могу придумать никого лучше для воспитания его, если что-то случится, — ответил Кингсли и говорил это серьезно.
— Как и мы.
— Я поговорю с ней, — пообещал Кингсли.
— Правда? Пожалуйста, — попросила Грейс. — Завтра его первый день рождения. Не могу поверить, что моему малышу уже годик.
— Я до сих пор не могу поверить, что он здесь, — сказал Кингсли, крепче прижимая к себе Фионна. Мальчик, казалось, не возражал. Он снова заснул и тихо пускал слюни на рубашку Кингсли. Ничего такого, к чему бы он не привык. — Я и представить себе не мог… Да и кто бы мог представить? Он священник.
Грейс улыбнулась, и на ее лице появился легкий румянец.
— Не знаю, что на меня нашло, когда я попросила его, — призналась Грейс.
— Ты не обязана рассказывать мне, что произошло, — сказал Кингсли. — Это касается только тебя и его.
— Но мне нужно кому-то рассказать. Я не изменяла своему мужу. Он разрешил мне пойти повеселиться, как он сказал. Никаких правил. Все, что я захочу или в чем нуждаюсь. Я была подавлена, и он это знал. Нора помогла ему. Он думал, она и мне сможет помочь.
— У Норы необычные методы помощи нуждающимся. Но они работают.
— Именно. В тот момент… — продолжила Грейс, — я почувствовала, что это правильно. И я знала, что если ничего не скажу, если не спрошу, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Сейчас? У меня есть сын. У нас есть сын.
— Мы все… — Кингсли замялся и громко сглотнул. И низким голосом произнес: — Мы все очень счастливы.
«Мы все очень счастливы» — ужасный выбор слов. Ошеломительный восторг было бы более точным описание того, что они чувствовали, когда узнали, что у Сорена есть сын. Новость была сродни взрыву бомбы, их всех переполняла волна радости.
Кингсли наклонил голову и прошептал Фионну, — Я знаю твоего отца, — сказал Кингсли по-французски, что было личным между ним и Фионном. — Он для меня все. Ты благословлен быть частичкой его. Если когда-нибудь наступит день, и ты не ощутишь благословение быть его сыном, ты можешь прийти ко мне, и я расскажу, почему тебе повезло.
Кингсли поцеловал Фионна в макушку. Его сердце сжалось так сильно, что стало больно в груди. Неудивительно, что он всю свою жизнь стремился к боли. Она ощущалась как любовь.
— Он действительно сказал тебе это? Что его подруга Магдалена напророчила, что у него будет ребенок по милости Божьей29?
— Да. И она сказала мне, что мы с ним снова будем любовниками. Настоящее пророчество? Или самоубеждение? Это произошло. Вот что важно.
— В то утро… — начала Грейс и замолчала. — Я могу говорить об этом?
— Пожалуйста, — ответил Кингсли. — Ты можешь рассказать мне все, что угодно.
