— В то утро, когда я пришла с ним в дом его сестры, в то утро, когда он думал, что умрет, — продолжила Грейс, взяв одеяло и аккуратно его сложив. — Мы с ним разговаривали. Он рассказал мне о Магдалене и о том, что она ему сказала. Что-то о Норе и о том, как это сбылось.
— Все это сбылось, — сказал Кингсли. — Даже Фионн.
— Интересно, думал ли он тогда о том, что сказала Магдалена о сыне? Интересно, давало ли это ему надежду в то утро? Мне хочется верить, что так и было.
— Тем утром ты подарила нам надежду, — ответил Кингсли. — Если бы ты не добралась ко мне вовремя… Даже думать об этом не могу. Судьба или нет, ты заслужила своего сына.
— Как только я вернулась домой к Закари, то рассказала ему, что произошло, что я сделала. И когда обнаружила, что беременна, у меня появилось предчувствие. Через несколько месяцев после того, как он родился, я посмотрела на него, и я знала, и Закари тоже.
Кингсли посмотрел на фотографию на столике — Закари держал Фионна на руках и выглядел совершенно довольным.
— Закари любит Фионна. Фионн — его сын во всех отношениях, — сказала Грейс.
— У моего сына, Нико, был хороший отец. Мне больно говорить, и я скажу это только тебе, но как бы это ни было больно, я рад, что не знал о нем, пока он не вырос. Нико идеален. Я не смог бы лучше воспитать его, чем его отец.
— Ты сожалеешь об этом? Что не был отцом Нико, когда он рос?
— Иногда, — признался Кингсли. — Но я не сожалею ему. Не думаю, что был готов стать отцом до недавнего времени. У меня было слишком много незаконченных дел. Нико заслуживал большего, чем я мог ему дать. Его отец был хорошим человеком и любил его. А сейчас… Нико трудно полюбить меня. Но он старается. Он сказал, что старался. И это все, о чем я могу просить.
Грейс судорожно вздохнула и сглотнула.
— Это трудно, — продолжила она. — Я не хочу причинять боль своему мужу, но хочу, чтобы Фионн знал своего отца.
Кингсли покачал головой.
— Он знает своего отца. Закари — его отец.
— Верно. Но все же…
— Я понимаю. У меня есть двадцатипятилетний сын, с которым я познакомилась только в этом году. Если кто и понимает, так это я.
Когда Нора рассказала ему о Нико, о сыне, о котором он никогда и не мечтал, его разорвали надвое противоположные чувства радости и сожаления. Радость, что у него есть сын. Сожаление, что он узнал об этом только сейчас, двадцать пять лет спустя.
— Должно быть, тебе было тяжело, — сказала Грейс. — Все эти потерянные годы.
— Они были потеряны только для меня, — ответил Кингсли. — Нико ничего не потерял. У него был отец, который любил его, обожал и вырастил хорошим человеком. Утешение для меня во всем этом. Нико. Фионн. Вот кто на самом деле важны.
— Ты тоже важен, — возразила Грейс. — Ты важен. И я уверена, если мы спросим твоего сына, он бы ответил, что хотел бы знать тебя.
Кингсли улыбнулся ей. Он не был уверен, согласен ли с ней, но с ее стороны было очень мило сказать такое.
С Фионном на руках, Кингсли шагал по детской. Ему до боли хотелось обнять собственную дочь. Этим утром он оставил Селесту и Джульетту и уже скучал по ним так сильно, что это было похоже на физическую боль. Но некоторые дела лучше делать при личной встрече. Некоторые вещи нельзя было сказать по телефону.
— Он хороший мальчик, — сказал Кингсли, поправляя одеяльце Фионна, чтобы прикрыть его маленькие ножки. — И говорю это с уверенностью.
— Спасибо, — хриплым шепотом ответила Грейс. — Значит, он пошел в отца.
— И в маму.
— Знаешь, он уже ходит и говорит, — поделилась Грейс. — Несколько слов на английском, несколько на валлийском. И Закари может научить его нескольким еврейским. И французским, безусловно. В двадцать лет он провел год во Франции.
Фионн поерзал во сне и на несколько секунд открыл глаза.
— Tu parles français? — спросил Кингсли, глядя на Фионна. Фионн тяжело выдохнул, закрыл глаза и снова уснул. — Я приму это как «нет». Каким было его первое слово?
— Та, — ответила она. — Тад по-валлийски означает «отец» или «папа». Каким было первым слово Селесты?
— Non.
Грейс улыбнулась.
— Я не шучу, — продолжил Кингсли. — Это у нее от мамы. Если Фионн в отца, то он легко выучит языки.
— Когда он пойдет в школу, мы позаботимся, чтобы он изучал иностранные языки. И музыку тоже. Уроки фортепиано, если мы сможем себе это позволить. Но сейчас еще слишком рано об этом думать.
— К слову об этом, — сказал Кингсли. — Я принес ему подарок на день рождения.
— Тебе не обязательно было это делать.
— Обязательно. И даже если не обязательно, я бы все равно принес его.
С неохотой Кингсли вернул Фионна в колыбель и укрыл его одеялом. Он посмотрел на Грейс и достал конверт из кармана.
— Что это? — спросила Грейс, хмурясь. Казалось, она не хотела его открывать. Возможно, она ощутила его содержимое.
— Как я и сказал, подарок на день рождения.
Грейс разорвала наклейку на конверте и достала сложенную в трое пачку бумаг.
— Когда Сорен присоединился к иезуитам, — начал Кингсли, — он принял обет бедности. Деньги, которые были у него в трастовом фонде, он отдал мне. И поскольку я не могу вручить деньги отцу, я могу отдать их сыну.
Глаза Грейс округлились.
