— Даже если это было вдохновлено нашим общим другом? — спросил Кингсли.
— Даже так, — призналась она без стыда. Хорошо. Вероятно, Кингсли презирал ее, если бы у нее были какие-либо сожаления, стыд за случившееся. Но она вошла в их мир с открытым сердцем, открытым разумом и вернулась из него с благословением внутри. — Через несколько месяцев я вернусь в школу и пытаюсь не думать о том, что придется оставить Фиона.
— После выпуска он преподавал в нашей школе. Ты знала?
Она крепко держала бокал на кофейном столике, пока Кингсли разливал вино.
— Рассказывал. Говорил, ему это нравилось. Не ожидала этого от него.
Кингсли взял фотографию в рамке на столике между ними — черно-белая фотография новорожденного ребенка, спящего на белой подушке.
— Единственное, что можно сказать о нем с уверенностью, — произнес Кингсли, повернув фотографию к Грейс, — он полон сюрпризов.
Она красиво покраснела и тихо усмехнулась, Кинг не мог сдержаться и не рассмеяться.
— Ты поэтому тут? Проверяешь вместо него Фиона?
— Нет, — ответил Кингсли. — Хотя он мне никогда не простит, если я не навещу его, будучи здесь. — Кингу очень хотелось увидеть мальчика, но он на собственном горьком опыте узнал, что не стоить будить спящего ребенка.
— Я из любопытства спрашиваю, почему ты здесь. Тебе не нужна причина, чтобы навестить нас. Предполагаю, остальные хорошо поживают? — спросила Грейс. — Джульетта? Твоя дочка? Нора?
— Джульетта и Селеста прекрасны, как всегда, — подтвердил он. — Но Нора, она недавно потеряла мать. Кажется, месяц назад.
— Я и понятия не имела. Закари ни словом не обмолвился.
— Она никому не говорила. Исчезла на две недели.
— Нора, — вздохнула Грейс и покачала головой. — Что ж, если бы она вела себя как нормальный человек, это была бы не Нора, не так ли?
— Да. Не была бы. — Кингсли усмехнулся. — Но она и ее мать… у них были сложные отношения.
— Из-за него?
— Ее мать ненавидела его. И я использую слово «ненавидела» не в легкой форме, — ответил Кингсли. — Думаю, для Норы пройти через это одной было искупительной жертвой перед матерью. И она не могла рассказать ему. Однажды она уже убегала к матери, и он следовал за ней, как цербер.
— Этого я не знала. Но могу представить какой он… настойчивый, когда она обеспокоена?
— Можно и так сказать. — Кингсли сделал глоток вина. — У нее с матерью были незавершенные дела.
— Тогда это наихудший сценарий. Если ты близок с родителями, то скорбишь, когда они уходят. Если нет отношений — нет и скорби. Если хочешь быть ближе, но не можешь…
— Она очень тяжело всё перенесла, — продолжил Кингсли, хорошо зная Нору, чтобы сказать это искренне.
— Я позвоню ей завтра, — сказала Грейс. — Может, она приедет к нам на несколько дней. Ей понравится нянчиться с Фионом. И они с Заком будут спорить, что всякая печаль будет забыта, обещаю.
Кингсли хотел рассмеяться. Только Грейс Истон могла позвонить женщине, которая переспала, и не один раз, с ее мужем, выразить соболезнования в связи с утратой матери и затем пригласить ту погостить у Грейс, ее мужа и новорожденного мальчика, отцом которого был любовник Норы.
Понимала ли Грейс, какой необыкновенно странной женщиной она была?
Но опять же, не Кингу ее судить.
— Кроме этого, у нас все хорошо. У него тоже, — добавил Кинг, спасая Грейс от унижения спрашивать о нем.
— Хорошо, — ответила Грейс с улыбкой. — Я и не думала… Он самый простой человек в мире, с которым можно поговорить… и самый нечитаемый человек. Меня поражает то, что Нора была с ним двадцать лет, это безумно, как и она сама. Закари был моим профессором, когда мы влюбились, и я думала, что сойду с ума, пытаясь скрыть этот секрет от друзей, семьи и университета. А быть со священником двадцать лет…
— Никто не удивлен больше меня тому, что они до сих пор вместе. Их здравомыслие под вопросом, но нельзя подвергать сомнению их любовь. Больше нет. И ей с ним было не просто, а она… Мне не нужно рассказывать тебе о Норе, не так ли?
Грейс широко улыбнулась.
— Нет, — согласилась она. — Не нужно. — Она сделала глоток Сира, и ее глаза округлились от удовольствия.
— Твой сын настоящий винодел. Вино чудесное.
— Я же говорил, — произнес Кингсли, делая глоток из своего бокала. Сира был хорош, потрясающий урожай, крепость и выдержка. Несмотря на то, как сильно Кингсли любил этот вкус, он понял, что иногда ему трудно его пить. Ком гордости в горле мешал глотать.
— Закари был впечатлен Нико, когда они познакомились. Сколько ему? Двадцать пять, а он уже владеет и управляет собственной винодельней?
— Я думаю о том, каким я был в двадцать пять, что я делал со своей жизнью, и не могу поверить, что он мой.
— Я могу в это поверить, — сказала Грейс, любезно улыбнувшись.
— Я не буду держать тебя всю ночь, показывая фотографии моих детей, — ответил Кингсли. У него были фотографии и Нико, и Селесты, и он был в шаге от того, чтобы вытащить их. — Я здесь всего на несколько часов до самолета. И пришел не просто так.
— Мне стоит волноваться? — уточнила Грейс.
— Non, pas du tout, — ответил Кингсли и махнул рукой. — Прости. Французское вино пробуждает мой французский.
