— Я немного говорю, — заметила она. — Ты еще не потерял меня.
— Bon, — сказал он и прервался для еще одного глотка. — Мне нужно кое-что рассказать. Историю. И сказать, почему я тебе ее рассказываю, смогу только после окончания повествования.
— Понимаю… — протянула она, хотя Кингсли знал, что это не так. — Могу я спросить, о чем история?
Кингсли потянулся к внутреннему нагрудному карману жакета. Оттуда он достал свежий белый конверт, толстый от документов внутри и запечатанный воском. На воске был оттиск, похожий на восьмерку внутри круга. Кингсли положил его на столик между своим бокалом и бокалом Грейс.
— История об этом, — объяснил Кингсли, кивая в сторону конверта. — Я могу рассказать длинную версию, правдивую, или короткую, более милую версию. Мне нравятся обе. Но решать тебе.
— Длинную версию, конечно же, — с легкостью выбрала она. — Расскажи мне все, что я должна знать, даже если думаешь, что я не захочу это слышать.
— Всё… опасное слово. — Кинг откинулся на спинку кресла, а Грейс наклонилась вперед. Она смотрела на него с детской любознательностью. — Но если ты настаиваешь. Чем больше ты знаешь о нас, тем лучше будет, если…
Он не закончил предложением, ему не нужно было, потому что он увидел понимание в глазах Грейс. Она знала концовку незаконченного им предложения, и ее кивок уберег его от боли произношения слов, которые никто еще не осмеливался произнести вслух.
Если Фион пойдет в отца…
— История началась двадцать лет назад, — приступил к рассказу Кингсли, вызывая в воображении воспоминания, которые пытался похоронить. Но он похоронил их заживо, и они остались живы. — И происходит она на Манхеттене. И хотя ты еще не знаешь, зачем я тебе это говорю, Грейс, обещаю, ты не пожалеешь, что выслушала меня.
— Я ни о чем не жалею, — ответила она.
Кинг поправил фотографию ее маленького сына. Нет, никто из них ни о чем не жалел. Даже Кингсли.
— Шел дождь, — начал Кингсли. — И это было в марте. Тогда у меня было все — деньги, власть, любые женщины и мужчины в моей постели, которых только можно пожелать. И сказать, что я был в плохом настроении, это ничего не сказать. Мне было двадцать восемь, и я не желал отмечать тридцатилетие. На самом деле, я надеялся не дожить до тридцати.
— Что случилось?
Кингсли вздохнул, глотнул вина и на мгновение замолчал, чтобы подобрать слова. Жаль, что Норы здесь не было. Рассказывание историй было ее суперспособностью, а не его. Но только он мог рассказать эту историю, и поэтому начал.
— Случился Сорен.
— Чем травишься? — спросил бармен, и Кингсли ответил: — Блондинками.
Бармен, Дюк, рассмеялся, наполовину усмехнулся, указывая на сцену.
— Две платиновые блондинки вон там.
Кингсли посмотрел на двух девушек, Холли и Айви, обнаженных до самых коленей, которыми зацепились за пилоны. Мужчины сидели вплотную к сцене и молча смотрели, уставившись только на танцовщиц. Долларовые купюры шелестели между их дергающихся пальцев.
— Сегодня я не в настроении для этого. — Кингсли отвернулся от сцены.
— Что? — переспросил Дюк. — Как ты можешь быть не в настроении для этого? Они слишком горячие? Слишком сексуальные?
Кингсли протянул руку за барную стойку и схватил бутылку бурбона.
— Слишком женственные.
— Не смотри на меня, — попросил Дюк, поднимая обе руки.
— Я и не смотрю, честно. — Так и было. Кое-кто другой попался ему на глаза. Но куда же он подевался?
— Сегодня слишком тихо, — заметил Кингсли Дюку. Обычно по пятницам в «Мёбиусе» яблоку не куда упасть. Сегодня присутствовала только половина завсегдатаев. — Что происходит?
— Ты зашел с черного входа? — спросил Дюк и открыл бутылку для Кингсли.
— Конечно.
— Какая-то церковь снаружи стоит с плакатами.
— Плакатами?
— Да. Протестующие. «Секс распространяет СПИД». «Блудники будут гореть в аду». «Она чья-то дочь».
— Ты серьезно?
— Сам посмотри.
Кингсли взял бутылку и подошел к главному входу клуба, где сделал глубокий глоток, но недостаточно глубокий для представшего перед ним вида. Дюк не преувеличивал. Дюжина людей кружились по тротуару, неся различные плакаты, провозглашающие, что стрип-клубы — это зло.
— Говорил же, — произнес Дюк из-за спины Кингсли. — Мы можем натравить на них копов или что-то типа того? Расстрелять их?
— Нам не нужно избавляться от них, — ответил Кинг. — Бог справится.
— Да? — спросил Дюк. — Ты уверен?
Молния пронзила небо, и начался дождь. Протестующие продержались пять секунд под кусающим зимним дождем и разбежались в укрытия.
— Видишь? — обратился Кингсли к Дюку. Он посмотрел на него. — Dieu, merci.
— Должно быть, Бог любит сиськи-письки.
— Если бы не любил, — хмыкнул Кингсли, — то не придумал бы их.
Он захлопнул дверь и снова осмотрел клуб.
