— Я в своей комнате, — ответил Сорен. Кингсли выделил ему собственную гостевую, чтобы он мог оставаться, когда пожелает. Пока что он не провел тут ни одной ночи.
— Все комнаты — мои. — Кингсли распахнул дверь в гостевую. Сорен стоял у края кровати, перед ним лежал открытый серебряный чемодан.
— Очень хорошо. Я в твоей комнате.
— Могу я задать один вопрос?
— Задавай.
— Что ты сделал с Блейз?
Сорен посмотрел на него.
— Я не собираюсь отвечать на этот вопрос.
— Ты трахался с ней?
— Это два вопроса, и нет, я этого не делал. Ты расстроен из-за того, что мы играли? Она сказала, что может быть с кем захочет.
— Мне плевать, с кем она играет. Я хочу знать, почему эта девушка лежит на моем диване в ступоре и заявляет, что ты причинил ей самую лучшую боль в ее жизни?
— Самую лучшую? Уверен, это преувеличение, но я рад, что ей понравилось. — Сорен улыбнулся и продолжил рыться в чемодане с игрушками, которые Кингсли хранил под каждой кроватью в доме. — Мне точно понравилось.
— Значит, все это из-за не нарушения своих клятв?
— Секса не было, и я не женился на ней. И не взял у нее денег или отказался подчиняться прямому приказу Папы.
— А как же… — Кингсли особым образом взмахнул рукой.
— Что же, — ответил Сорен. — Это, конечно же, я сделал.
— Конечно же.
— Но мы, иезуиты, тверды и готовы отстоять свое, как папская курия, когда поднимается тема мастурбации. Боже, в последнем предложении, как минимум, три каламбура. Совершенно непреднамеренно.
— Хватит шутить. Это серьезно.
— Это несерьезно. Кингсли, успокойся.
— Я совершенно спокоен.
— Ты говоришь глоссолалиями, Кинг. Я слышал французский и английский, и немного испанского, и ты говоришь на них всех одновременно.
— Ты — священник. Иезуитский священник. А я ушел из дома на один час, вернулся и увидел девушку в постэкстазе на моем диване, поедающую клубнику и утверждающую, что мой бывший любовник, который сейчас католический священник, причинил ей самую лучшую боль. Я больше никогда не смогу покинуть свой дом.
— Ты знаешь по собственному опыту, что для всего мира будет лучше, если я буду кого-то избивать на регулярной основе. Я поговорил со своим духовником, и он разрешил мне разбираться с этой стороной себя, пока я не нарушу один из обетов. И вот.
— И вот? Нет, никакого вот. Мы еще не дошли до вот. Ты… — Кингсли указал на Сорена. — Ты постоянно в хорошем настроении. И ты говоришь. И ты… милый. Точнее, милее. — Слово «милый» причиняло боль. — Ты изменился.
— Кинг…
— Это из-за девушки, не так ли? Королева-Девственница. Я должен был догадаться.
Сорен с подозрением смотрел на него.
— Кингсли, ты…
— Дай мне секунду. — Кингсли мерил шагами комнату. Голова шла кругом. Что произошло под его крышей? Он запустил руку в карман жакета, достал табак и папиросную бумагу.
— Что ты делаешь?
— Мне нужна сигарета, чтобы успокоить нервы. Они измотаны.
— Ты не вдовствующая герцогиня. У тебя не должно быть измотанных нервов в двадцать восемь, — заметил Сорен. — И ты не должен курить.
— Мой дом, мои правила. Это дом для курящих. Все должны курить в моем доме. Я не брошу курить, и, если ты останешься здесь, тебе придется начать. — Кинг быстро скрутил сигарету и облизнул бумагу, чтобы склеить ее.
— Тогда я вернусь в дом священника.
Кингсли щелкнул зажигалкой, зажег сигарету, сделал глубокую затяжку и посмотрел на Сорена.
— Как ты причиняешь самую прекрасную боль кому-то, даже не прикасаясь к нему?
Кингсли снова поднес сигарету к губам.
Он услышал звук щелчка, и сигарета больше не дымилась.
Он долго смотрел на сигарету, затем медленно повернул голову к Сорену, который держал в руке кнут. Сорен непринужденно свернул его.
Зажжённая сигарета.
Щелчок кнута.
Сигарета больше не горит.
Кинг держал в руке окурок, рассеченный надвое.
— Еще вопросы? — спросил Сорен с высокомерно вздернутой бровью.
Кингсли указал на кнут, указал на свою руку, указал на Сорена…
— Ты можешь научить меня этому?
— Я отвечу на твои вопросы, как только ты ответишь на мои.
Сорен положил кнут на постель и подошел к Кингсли. Он поднял руки к лицу Кингсли и поднял его веки.
— Какие вопросы? — спросил Кингсли, пытаясь моргнуть.
— Почему ты пахнешь как койка в борделе? Почему у тебя за поясом пистолет? И самый важный, под какой наркотой ты сейчас?
Когда у Кингсли были сомнения, он трахался.
И с тех пор, как Сорен поймал его на употреблении наркотиков, он утопал в сомнениях. А сейчас он утопал в теле Блейз, в идеально превосходном теле. Она совершила ошибку, выглядя слишком привлекательной сегодня, когда остановилась возле его кабинета пожелать доброго утра. Но она не жаловалась, когда он запустил свои руки под ее юбку, и определенно не жаловалась сейчас, оседлав его на большом кожаном кресле.
— Ты сегодня в хорошем настроении, — сказал Блейз и расстегнула ему воротник. Она опустила голову и поцеловала его в губы, в шею.
— Ты на мне. Конечно, я в хорошем настроении. — Его пальцы скользили по ее горлу и вниз в декольте.
— Если бы ты был внутри меня, настроение было бы еще лучше.
— Ты уверена? — спросил Кингсли. Его руки скользнули под ее юбку и помассировали нежные бедра.
