Сорен отошел, свернул кнут, выставил правую ногу вперед и затем отпустил конец кнута с быстрым щелчком. Кончиком кнута, Сорен разрезал визитку ровно пополам.
Кингсли зааплодировал и подошел к визитке. Удар разрезал карточку ровно между словами Эдж и Энтерпрайзес.
— Какой хороший трюк, — впечатленно ответил он.
— Кнуты мультифункциональны, — сообщил Сорен. — Хороши для боли. Хороши для бондажа.
— Бондажа? — переспросил Кингсли и потянулся к визитке.
Сорен взмахнул кнутом в его сторону. Он обернулся вокруг запястья Кингсли. Француз усмехнулся, когда тот затянулся туже, и Сорен потянул, притягивая Кингсли ближе.
— Мило, — протянул Кинг, его дыхание участилось. — Что еще?
— Запястья, — ответил Сорен, оборачивая второе запястье Кингсли кожаным кнутом. — Даже лодыжки. И шея тоже, но нужно быть осторожным. Хочешь увидеть любимый прием Магдалены?
— Покажи.
Сорен поднял восьмидюймовый кнут между запястьями Кингсли. Он быстро развернул и прижал Кинга спиной к своей груди, плотно обворачивая кнут вокруг его шеи.
Мир ушел из-под ног Кингсли.
Он моргнул, и стены стали черными, температура упала, и, когда он сделал вдох, ощутил аромат серы.
Кинг упал на колени и дернул за путы на шее. Если он мог просунуть пальцы, значит у его горла есть шанс. Воздух покинул комнату. Он ничего не слышал, ничего не видел. Но мог чувствовать, и то, что он чувствовал, это дыру в груди, треск костей и коллапс легкого.
Без воздуха. Ни вдоха. Неважно, как глубоко он вдыхал, как глотал, как боролся, он не мог получить воздуха.
Кто-то говорил… Словацкий? Украинский? Он не мог сказать точно. Голос был слишком далеко… и не имел значения.
Он умирал.
Он умирал.
Пуля в груди. Кнут на шее.
Он мертв.
— Кингсли.
Эдж слышал свое имя, но не отвечал. Мертвые не кричат.
— Кингсли, ты на Манхэттене. Ты дома.
Он не дома. Он истекал кровью на изгаженном полу подвала в Любляне.
— Ты живой.
Нет, это не так.
— Открой глаза. Ты слышишь меня?
Он слышал что-то в ушах. Щелчок. Это его поразило. Он подпрыгнул. Его глаза открылись. Мир был в тумане. Но он видел кое-что, серый свет.
— Ты должен дышать.
Он слышал что-то кроме этого голоса. Глубокий, громкий свист. Снова и снова.
Кингсли ощутил что-то на спине, ладонь, сильно бьющая его по лопаткам. Это должно было его напугать, но вместо этого, боль и ритм вернули его в сознание.
— Кингсли, поговори со мной, — приказал голос. Это был Сорен. Его голос. Его ладонь.
— Я в порядке, — ответил Кингсли.
— Хватит врать. Ты не в порядке.
Кингсли посмотрел вниз. Он сидел на полу своей игровой, опираясь спиной на стену. Его рубашка была липкой от пота, в горле пересохло.
— Я в порядке, — снова ответил он.
— Это была паническая атака? — спросил Сорен, присев на корточки перед ним. — Или флэшбек?
— Ничего особенного. — Тело Кингсли были напряжено. Руки дрожали. — Кажется, я на секунду отключился.
— Две минуты, — сообщил Сорен. — А не одна секунда.
Кингсли попытался встать, но Сорен положил руку ему на плечо и удержал на месте.
— Сиди. Посмотри на меня.
— Я не хочу на тебя смотреть, — ответил Кингсли.
— Мне все равно. Смотри на меня. — Сорен обхватил подбородок Кинга, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Расскажи мне, где ты был.
— В Словении.
— Почему?
— Там меня подстрелили.
— Это все, что там произошло?
— Думаю, да.
Он отвел взгляд. Было больно, когда на тебя так смотрели, с жалостью и заботой. Он не хотел, чтобы Сорен так на него смотрел. Он хотел, чтобы Сорен смотрел на него с похотью и желанием, жаждой и голодом.
Кинг снова попытался встать, но Сорен опять не позволил.
— Я прикоснулся к твоему горлу кнутом, и ты стал задыхаться, словно тебя на самом деле душили, — стал рассказывать Сорен. — Ты упал на колени и замолчал.
— Я в порядке, — ответил Кингсли в третий и последний раз.
Сорен вздохнул и убрал влажную прядь волос со лба Кингсли.
— Я не хотел тебя пугать, — сказал Сорен почти извиняющимся тоном.
— Ты не напугал меня. Я не напуган. — Его сердце колотилось, скрученный узел в животе выставлял его лгуном.
— Что же, это ответ на мой вопрос.
— Какой вопрос? — спросил Кингсли, опустив голову. Он не хотел смотреть в глаза Сорену. В них он видел страх, но не перед Кингсли, а за него. И что-то подсказало ему, что Сорен еще не скоро прикоснется к нему снова.
Если вообще прикоснется.
— Теперь я знаю, почему ты больше никому не позволяешь причинять тебе боль.
Кингсли посмотрел на Сорена снизу.
— Выметайся из моего дома, — сказал Кингсли.
— Кинг?
— Ты сказал, я тебе больше ничего не должен. Вали нахрен из моего дома.
И Сорен свалил нахрен.
Прошло семь дней и семь ночей, а Сорен так и не вернулся в дом Кингсли. Он не звонил, не писал, не навещал и ни разу не сказал Кингсли, что ему нужна помощь. Он ушел, ушел, ушел, и у Кингсли все было прекрасно, прекрасно, прекрасно.
Вот только это было не так. Потому что Сорен пообещал больше никогда не оставлять его. И сделал это.
Обещания, обещания.
