— Я ждал твоего возвращения в школу. Когда ты не вернулся, то отправился тебя искать. Я уехал через два дня после окончания семестра. Я даже собственной сестре не сказал, что уезжаю из страны. Я собрал вещи, выполнил одно важное поручение и улетел в Европу. Я отправился в Париж, Лион, Марсель, даже в город, который ты сказал мне посетить во Франции. Я был в твоем старом районе. Я нашел бывшего делового партнера твоего отца. Я выследил каждого гребанного Буасонье во Франции.
Кингсли моргнул. Сорен сказал «гребанного»? Должно быть, он в ярости.
— Ты искал меня? — повторил Кингсли, пока что не в состоянии поверить словам Сорена.
— Я везде искал тебя. Я искал тебя до того, как увиделся с собственной матерью, которую не видел с пяти лет.
— Ты искал меня, — снова повторил Кингсли. На этот раз это был не вопрос.
— И я не нашел.
— Почему ты не сказал, что искал меня? — спросил Кингсли.
— Какое это имеет значение? — уже тихо произнес Сорен, но его голос все еще резонировал. — Я не нашел тебя.
— Не важно, что ты не нашел меня. — Кингсли покачал головой. — Важно, что ты искал.
— После шести недель поисков в пяти странах я сдался, — продолжил Сорен. — Думал, ты прятался, потому что не хотел, чтобы я тебя нашел. Я воспринял это как знак от Бога, что я должен стать священником, как и мечтал с четырнадцати лет. Моей последней и окончательной молитвой Богу в ночь перед поступлением в семинарию в Риме была: «Боже, если это не твоя воля, чтобы я стал священником, тогда позволь мне найти его сегодня». Я не нашел тебя. Стал священником. А ты…
— Вступил в Легион.
— Я никогда не считал тебя подходящим для военной службы. Хотя в ретроспективе должен был. Ты был очень хорош в выполнении приказов.
— Мои командующие офицеры не имели ничего общего с тобой. Это ты должен был вступить в армию.
— И пойти по стопам отца? Нет, спасибо. — Тон Сорена был ледяным и сочился горечью. — Почему ты пошел в армию?
— Не знаю. Возможно, это был лучший способ самоубийства. — Кингсли усмехнулся, хоть и не шутил. — Как бы то ни было, хорошо, что какое-то время мне не приходилось думать о себе. Мне это было нужно.
— Хочешь верь, хочешь нет, но я понимаю, — ответил Сорен. — Дисциплина в религиозных орденах имеет тот же успокаивающий эффект. Мои собственные мысли пугали меня после всего случившегося, после твоего ухода. Лучше, чтобы несколько лет моим существованием управлял кто-то другой.
— Я был слишком хорош в исполнении приказов. И слишком хорош в поражении цели. И хорош в английском без акцента. Кто-то в правительстве посчитал, что я буду более полезным в менее официальной сфере.
— Чем ты занимался? — Голос Сорен стал ровным и спокойным, но Кингсли услышал тончайшие ноты подозрения, скрытые под покровом слов.
— Всем, что мне приказывали. Я охотился на тех, на кого мне велели охотиться. Шпионил за тем, за кем мне велели шпионить. Убивал того, кого они говорили убивать. А потом кто-то поймал меня. Месяц я был заложником. Видишь? У меня все еще сохранились шрамы от кандалов.
Он протянул запястья. Две одинаковые полосы рубцовой ткани испещряли кожу на боках его запястий. Они терлись о кости, кандалы. Как пойманный в ловушку волк, он хотел отгрызть себе руки.
— Я был заложником, — продолжил он. — Меня пытали. И…
— И что? — Сейчас тон Сорена был нежным, осторожным, но не требовательным.
— Это было не просто пытка.
Он поднял глаза на Сорена и встретился с ним взглядом на секунду, затем снова опустил взгляд от унижения.
— Боже, Кингсли.
— Я был без сознания, — сказал Кингсли. — Думаю, ты бы назвал благословением, что я этого не помню. Помню лишь, как проснулся и понял, что это случилось.
— Кингсли…
Кингсли поднял руки к лицу и прижал ладони к глазам. Он не мог вынести эту жалость и печаль в голосе Сорена.
— Забавно. — Глаза Кингсли горели. Он хотел списать это на хлорку в воде. — Будучи мальчиком я любил Лоуренса Аравийского. Он был моим героем. Я прочитал все книги о нем. И теперь могу сказать, что у меня с Лоуренсом Аравийским есть кое-что общее.
— Две общие вещи.
— Две?
— Лоуренс любил хорошую порку.
Кингсли открыл глаза, но не мог смотреть на Сорена.
— Он мертв? — спросил Сорен, пока Кингсли смотрел на воду. — Мужчина, который причинил тебе боль?
— Мертвее некуда, — ответил Кинг.
— Хорошо.
— Хорошо? Разве ты не должен любить своих врагов?
— Запри меня в одной комнате с ним, и я с легкостью забуду об этом.
— Теперь он в аду, — сказал Кингсли. — С другой стороны, я тоже.
Сорен медленно сделал глубокий вдох. Тем временем Кингсли подумал, не заснуть ли ему. Заснуть и никогда не просыпаться. Мертвые не видят снов.
— Могу я прикоснуться к тебе? — наконец задал вопрос Сорен.
— Toujours, — ответил Кингсли, снова усмехнувшись. Всегда.
Сорен протянул руку и прижал ладонь к его щеке. Вода стекала по щеке Кингсли. Он надеялся, что это всего лишь вода и ничего больше.
— Этого не должно было случиться с тобой. Ты этого не заслужил.
Кингсли улыбнулся.
— А ты хорош. Они должны сделать тебя папой.
— Папа-иезуит? Этого никогда не случится.
