Кингсли снова закрыл глаза, набрал в рот воды и выплюнул. Он не мог вспомнить, когда был таким уставшим, и все же не хотел спать.
— Есть кое-что, о чем я тебе никогда не рассказывал, — сказал Сорен. — Я хотел рассказать, но не смог подобрать нужных слов или причины рассказать.
Кингсли открыл глаза.
— Что? — поинтересовался он.
— За семестр до твоего приезда в Святого Игнатия, к нам приехал священник преподавать историю церкви. Я был в его классе. Это был молодой священник тридцати пяти лет. Очаровательный, ирландец, привлекательный. В свободное время он учил меня гэльскому.
Сорен замолчал. Кингсли позволил воцариться тишине.
— За три недели до Рождества мы оказались одни в его кабинете, работали над переводом Фионниады. На середине предложения Отец Шон просто перестал говорить. Он закрыл дверь в свой кабинет и запер ее. Опустился передо мной на колени и умолял самым отчаянным и тихим шепотом взять его. Он сказал: — Что угодно… Ты можешь делать со мной, что у годно, Маркус. Все, что пожелаешь. Все. — И попытался прикоснуться ко мне.
У Кингсли не было слов. Во рту пересохло, он не мог сглотнуть.
— Тогда мне было почти семнадцать. Становилось все сложнее контролировать себя. Каждый день я пробегал мили, изнуряя себя работой, тайно резал себя, пытаясь контролировать жар в крови. И тогда я мог получить все и сразу с Отцом Шоном. Я видел в его глазах, что он позволил бы мне уничтожить его прямо там, на полу офиса.
— Что ты сделал?
— Сказал, чтобы он перестал ко мне прикасаться, иначе я убью его. И мне стыдно признаваться, что именно это я и имел ввиду. Если бы он снова прикоснулся ко мне, я бы убил его. Я сказал ему встать. Сказал найти предлог, любой предлог, чтобы уехать из Святого Игнатия, потому что, если он вернется в следующем семестре, я бы рассказал Отцу Генри, что тот пытался предложить студенту секс.
— Ты хотел его?
— Я хотел сделать ему больно.
— Почему ты этого не сделал?
— Я не любил его, — ответил Сорен.
— Но ты причинял боль мне. В следующем семестре ты…
— Я любил тебя.
— Ну… — произнес Кингсли. — Теперь ты говоришь мне это.
Кингсли посмотрел в глаза Сорену. Он произнес это слово в прошедшем времени. Любил, а не люблю. Но и этого было достаточно. Сегодня этого было достаточно.
— Вот мое признание, — сказал Кингсли. — Я трахаюсь ради денег.
Сорен посмотрел на него в шоке и смятении.
— Почему? — прошептал он. — У тебя есть все деньги мира.
— Дело не в деньгах. Это бумажный след. Так проще шантажировать людей, если я оставляю бумажный след. Вот куда я ходил, когда оставил тебя наедине с Блейз. К жене окружного прокурора. Я заплатил окружному прокурору, чтобы вытащить твою королеву-девственницу из тюрьмы.
Сначала Сорен молчал. Тишина была чистейшим адом.
— Сколько ты берешь? — наконец спросил Сорен.
— А что? Хочешь купить час со мной? Я дам тебе скидку как родственнику.
— Хочу знать, какую цену ты назначил за то, что я считал бесценным.
— Секс не бесценен.
— Таким он был с тобой.
Внутренности Кингсли теперь сжимались от печали и вины. Сорен положил руку на голову Кингсли.
— Я прощаю тебя, — прошептал он.
— Я убивал людей.
— Я освобождаю тебя.
— Я перетрахал половину Манхэттена и три четверти Европы.
— Я освобождаю тебя.
— Освобождаешь меня? Я не католик.
— Это я тоже прощаю.
Кингсли снова рассмеялся, на этот раз по-настоящему. Сорен рассмеялся вместе с ним. Затем смех утих, в комнате снова воцарилась тишина, тишина кроме слабого плеска воды о борт бассейна от движений Кингсли. Сорен подошел еще ближе. Кингсли уперся лбом в грудь Сорена, он слишком устал, чтобы держать ее прямо.
— Ты должен перестать наказывать себя, — сказал Сорен, обхватив затылок Кингсли. — Суд только Божий удел. Ты совершаешь медленное самоубийство тем, как живешь. Это грех, от которого я не могу тебя освободить.
— Я так устал, — признался Кингсли, стыдясь поделиться даже этой малейшой слабостью. — Из-за кошмаров я боюсь спать. Неважно, как сильно я устал, мне не хочется спать. Но если со мной в постели есть кто-то, я сплю лучше. Они ждут, что я сначала их трахну. Нельзя же их разочаровать?
— Ты хотя бы осторожен?
— Не часто.
— Кингсли, ты должен.
— Священник читает мне лекцию о презервативах.
— У тебя будет гораздо больше, чем это, если ты не будешь осторожен. И тебе нужно перестать принимать наркотики. И ты не можешь пить столько.
— Я кутила.
— Ты самый несчастный кутила, которого я когда-либо встречал. Выпивка для празднования, а не для самоубийства.
— Мне нечего праздновать.
— Мне есть. Отпразднуй со мной.
— Что ты празднуешь?
— Много лет я понятия не имел, где ты, чем занимаешься, как живешь. А потом в тебя стреляли, и ты оказался в госпитале, и умирал. Вот почему они связались со мной. Вот как я нашел тебя. Теперь ты здесь, прямо передо мной. Бог вернул меня к тебе, вернул тебя ко мне. Я не перестаю праздновать с той ночи, когда впервые вошел в этот дом и снова увидел тебя.
— Ты был зол на меня.
— У меня сердце разрывается, когда я вижу тебя таким.
— В это я не поверю. Не верю, что у тебя есть сердце.
