Сорен наблюдал, как Сэм исчезает в толпе.
— Что ты знаешь о ней? — задал вопрос он.
— Все, что мне нужно, — сказал Кингсли.
— Это отличный неответ.
— Почему ты спрашиваешь? Она моя секретарша, не твоя.
— Следующие два часа я могу провести, рассказывая тебе все, что знаю о своей секретарше, Диане. Я знаю, где она родилась, где выросла, где ходила в школу, с кем встречалась, кем были ее родители… Можешь ли ты рассказать то же самое о Сэм?
— Почему тебя это волнует?
— Она знает, что я из Коннектикута. Она знает о твоей сестре. Ты назвал ей мое настоящее имя?
Кингсли молчал и сделал глоток шираза.
— Кингсли?
— Она должна была знать, — ответил Кингсли. — Если со мной что-нибудь произойдёт, кто-то должен найти тебя.
— Это я понимаю. И не возражаю против того, что ты рассказываешь ей все, что считаешь нужным, если у тебя есть веская причина так безоговорочно ей доверять. Если это действительно важно, то у меня нет проблем с этим. Мне любопытно, почему ты ей доверяешь так безоговорочно, когда так мало знаешь о ней.
— Я же сказал, что знаю о ней все, что мне нужно.
— Кое-кто знает довольно много о нас обоих, — напомнил ему Сорен.
— Я доверяю Сэм. И ты ей тоже можешь доверять.
— Ты влюблен в нее? Поэтому доверяешь?
— Я не влюблен в нее, — честно ответил Кингсли. Чувства, которые он испытывал к Сэм, отличались от любви. Или, может быть, это была любовь, но не такая как та, которую он испытывал к Сорену.
Сорен поднес бокал с вином к губам.
— Хорошо.
— Здравствуйте, Отец, — обратилась Блейз, появившись из ниоткуда. Кингсли никогда в жизни не был так рад видеть эту девушку. Она поднялась на носочках и поцеловала Сорена в щеку. — Как поживает мой любимый извращенный священник иезуит?
— Он все еще извращенец. — ответил Кингсли. — И все еще иезуит. В голове не укладывается, верно?
— Я должна спросить, кто такие иезуиты? — спросила Блейз.
— Это орден священников, основанный святым Игнатием Лойольским, — принялся рассказывать Сорен. — Мы начинали как миссионерский орден.
— Он говорит миссионерский. Я говорю военный, — вмешался Кингсли с широкой улыбкой. — Они совершили столько политических маневров в 1700-х годах, что папа распустил орден.
— Я до сих пор не простил Папу Климента XIV за это.
— Значит, иезуиты плохие священники? — спросила Блейз, очевидно довольная таким поворотом.
— Да, — подтвердил Кингсли. — Шаловливые священники, тогда и сейчас.
— По крайней мере, мы не в Легионе Христа20.
— Останови меня, если слышал это, — начал Кингсли. — Мужчина подходит к францисканцу и иезуиту и спрашивает: «Сколько новен нужно прочесть, чтобы получить «Мерседес-Бенц»?
— Я останавливаю тебя, — произнес Сорен.
— А францисканец спрашивает, — продолжил Кингсли, — у мужчины: «Что такое Мерседес-Бенц?» А иезуит отвечает…
Кингсли ждал. Блейз выжидающе посмотрела на Сорена.
— «Что такое новена?» — закончил Сорен, его голос сочился презрением. — На заметку, каждый знакомый мне иезуит может ответить, что такое новена.
— Что такое новена? — спросила Блейз.
— Отведи ее наверх и расскажи, — обратился Кингсли к Сорену. — Проведи с ней хороший строгий католический урок.
— Я провел десять лет в семинарии, — ответил он. — Будет преступлением потратить впустую столько лет тренировок.
— С Вашего разрешения, monsieur… — Блейз посмотрела на Кингсли умоляющими глазами.
— Повеселись с бичеванием, chouchou, — ответил Кингсли. Блейз поцеловала его в щеку. Затем она взяла Сорена под руку и повела его сквозь толпу вверх по лестнице. Кингсли посмотрел на полупустой бокал вина и поборол желание допить его одним глотком. Почему Сорен начал расспрашивать его о Сэм? Сэм не имела никакого отношения к Сорену. И кого волновало, что он не знал о ней многого? Ему было известно все, что нужно было знать. Сэм заботилась о нем. Она была на его стороне. Какими бы ни были ее тайны, она его не подставит.
Раздраженный Сореном и неизвестным козлом, приславшим запись, Кингсли покинул вечеринку и направился в спальню, перешагивая две ступеньки за раз. Он положит запись в сейф, переоденется и найдет Диксона. Он изобьет его до гребаной комы, если придется, но еще до рассвета Кингсли получит ответы. Шагая по коридору к спальне, он слышал крики удовольствия и боли, доносившиеся из комнат, мимо которых проходил. Иногда удовольствие и боль доносились из одной и той же комнаты. Он игнорировал их. Он был на задании.
Кингсли распахнул дверь в свою комнату. Возле столбика его кровати стояла женщина. Она была темнокожей, стройной и величественной. Ее сапоги, корсет, юбка и длинные перчатки — все из кожи. Ее плечи были обнаженными, и пышная грудь в декольте возвышалось над линией корсета. На шее у нее было кружевное колье, густые заплетенные в косу волосы были уложены в изящный узел, а за правым ухом красовалась бледно-розовая роза.
В руке она держала что-то длинное, черное и тонкое. Он сразу же узнал предмет.
Стек для верховой езды.
Кингсли молча ждал, ждал, когда домина заговорит.
— Я получила твои милые сообщения, — начала женщина с шикарным британским акцентом. — И цветы тоже.
Глаза Кингсли округлились.
