— Ты любишь боль, не так ли? — спросила Госпожа Фелиция, низким чувственным голосом. И так как у него во рту был стек, он не мог ответить словами. Его прерывистое дыхание и эрекция, несомненно, сказали ей все, что ей нужно было знать. — Это заметно. Ты теряешь себя в боли.
Он запрокинул голову назад и закрыл глаза, когда она провела ладонью по рубцам на руках, возобновляя боль.
— Тогда теряйся, — разрешила Госпожа Фелиция. — Иди туда, куда боль хочет забрать тебя, в твой разум, в прошлое, в твои самые темные мечты. Иди так далеко, как нужно. Я приду за тобой, найду и приведу обратно.
Если бы он мог говорить, он бы поблагодарил ее. Это были именно те слова, которые он больше всего хотел услышать, особенно сейчас, когда она работала над его грудью, ударяя по рубцовой ткани, оставленной пулевыми ранениями. Она не боялась вреда, причиненному ему другими людьми, и за это он мог целовать ее ноги, если бы мог дотянуться до них.
Он закрыл глаза и позволил себе упасть в воронку боли. Она обжигала. Он горел. Все пылало. И он шел сквозь огонь, босиком и не обращая внимания на пламя. Путь огня вел его в прошлое, к первой ночи с Сореном. Когда он прошел сквозь пламя, ему снова было шестнадцать, и он бежал по лесу подальше от школы. Он слышал, как под ногами ломаются ветки, хруст листвы, глухие удары его стоп по обнаженной земле. И Сорен был позади него, догонял. Почему он бежал? Одиннадцать лет он задавал себе этот вопрос. Да, он бежал от страха. Когда он посмотрел в глаза Сорена, он понял, что будет дальше. Но то, что намеревался сделать Сорен, было именно тем, чего хотел Кингсли.
Почему он бежал?
Он бежал ради удовольствия быть преследуемым. Сорен так сильно хотел его, что побежал за ним даже по минному полю острых осколков, резких спусков, хватаясь за ветви деревьев и разрывая колючки. Но поэтому ли он бежал? Истинная причина?
Пламя подхватило полуправду и сожгло их дотла.
И затем Кингсли вспомнил кое-что, что он забыл после той самой ночи. Он вывернулся из объятий Сорена и снова встал. Но однажды он остановился, развернулся и улыбнулся Сорену. Иди и возьми меня, говорила эта улыбка.
Сорен пришел и взял его.
— Где ты? — прошептала ему не ухо Госпожа Фелиция. Она вытащила стек у него изо рта. — Расскажи, где ты в своих мыслях.
— В лесу, — ответил Кингсли. — Мне шестнадцать. И я бегу, и не знаю почему.
— Ты знаешь.
— Он гонится за мной.
— Кто?
— Парень, которого я люблю.
— Садист.
— Да.
— Если ты его любишь, почему убегаешь?
— Я хочу, чтобы он поймал меня.
— Он догонял тебе прежде?
— Нет… ночь в лесу была нашей первой.
— Ты хотел этого?
— Больше всего на свете, — ответил он, говоря от чистого сердца. — Так почему же я бежал?
— Потому что ты бежал не от него. Ты бежал от себя. От настоящего себя.
Слова проникли ему в душу.
— Да, — выдохнул он.
— Хороший мальчик… — ответила Госпожа Фелиция, обхватив его эрекцию обеими ладонями и поглаживая его. — А теперь, беги ко мне.
Он медленно открыл глаза. Потребовалось несколько секунд, чтобы туман прошлого полностью рассеялся. Он улыбнулся.
Когда он посмотрел вниз, то увидел, что вся передняя часть его тела стала красной. На груди были рубцы, рубцы на боках, рубцы на бедрах и животе. Сотни рубцов украшали его ноги словно его царапал тигр. Госпожа Фелиция были безжалостна. Его кожа пульсировала от ран, нанесенных ею. Неудивительно, что она могла приказывать миллиардерам целовать ее ноги. Такая боль стоила любых денег.
Накрыв его щеки ладонями, она наклонила его голову так, чтобы они смотрели друг другу в глаза. Долгое время она только и делала, что смотрела ему в глаза, заставляя его смотреть на нее. В ее глазах он увидел власть и силу, разум и сострадание. Сострадание? К чему? К его мукам? Да. Он видел это. Но к каким мукам? К боли, которую она причиняла ему? Или ко всей остальной боли, которую она ощутила внутри него? Неважно, почему он нес ее так, важно, что она была. Когда она поцеловала его, он ощутил настоящую нежность, привязанность. Она целовала мастерски, ее губы дразнили его, ее язык ласкал его язык. Она принуждала к страсти. Она распаляла ее. Она прикусила его нижнюю губу, и проступила капля крови. Он ощутил медный вкус и проглотил ее.
— Я никогда не целую своих клиентов, — прошептала она ему в губы. — Я никогда не трахаю их. Но ты не мой клиент.
— Кто же я? — спросил он.
— Сегодня, — ответила она, — ты мой.
И сегодня он принадлежал ей.
Госпожа Фелиция отстегнула его манжеты и развернула так, чтобы он стоял к ней спиной. Она нагнула его и пристегнула манжеты к изножью кровати. И снова заткнула ему рот стеком. И затем обрушилось еще больше боли. Трость хлестала его по бедрам. Флоггер полосовал его спину. Плеть лупила от плеч до колен.
