Он вышел из дома Фуллера и направился к своей машине. В его встрече с Фуллером не было ничего продуктивного. Никаких секретов не было раскрыто. Никакой правды. И все же…
Фуллер был напуган, и Кингсли заметил это. Страх означал только одно — Фуллеру действительно было что скрывать. И Кингсли выяснит что это.
Но встреча показала кое-что еще. В его личной охране была утечка. У пяти человек был его личный номер телефона. Пять подозреваемых. Сэм, Блейз и Сорен вне подозрения. Сэм ненавидела Фуллера больше, чем он. Блейз активно агитировала против них. И Сорен не выдал бы Кингсли Фуллеру, даже если бы к его голове был приставлен ствол.
Значит остался его адвокат и друг в полиции. Кингсли очень скоро позвонит им обоим.
Но не сейчас. Сейчас у него были дела поважнее. И если не важнее, то, однозначно, более приятные.
В Уэйкфилд он добрался за час до игры и нашел Сорена за работой в его кабинете. Он был в колоратке и сутане, а на столе громоздились стопки книг, на которых были отмечены страницы записных книжек. Единственная фотография в кабинете стояла на столе Серена — он в белом облачении рядом с симпатичной блондинкой, смотрящей на него с обожанием. Сорен и его мать в день его рукоположения. Небольшой, но элегантный кабинет. Неприкосновенное место, посвященное обучению и молитве. Более непохожим на кабинет Фуллера он не мог быть. Ни намека на клюшки для гольфа.
— Если ты пришел исповедоваться, — сказал Сорен, отрывая взгляд от своих записей, — рассказывай сейчас. Я не буду в состоянии благодати после этой игры, если мы проиграем.
— Мы не проиграем.
— Знаешь, что сказал мне их пастор после прошлой игры? Он сказал, что их команда была обречена на победу. Теперь я понимаю, как начинаются священные войны.
Кингсли рассмеялся и сел в кресло напротив стола Сорена.
— Могу я задать тебе глупый вопрос? — спросил Кингсли.
— Ты только что это сделал, — ответил Сорен, делая пометки на белой карточке.
Кинсли молчал, и после рассмеялся.
— Что? — Сорен оторвался от своей писанины.
— Déjà vu. Ты же никому не давал мой личный номер телефона, не так ли? Записывал? Передавал секретарше?
— Нет. Я запомнил его и никогда никому не скажу, если только это не вопрос жизни и смерти. Почему ты спрашиваешь?
— Ничего. Готов идти? — спросил Кингсли. — Нам стоит разогреться.
— Думаю, да. Это будет лучшее использование моего времени, чем это. — Сорен положил блокнот в верхний ящик стола.
— Над чем ты работаешь?
— Над докторской диссертацией.
— Я могу придумать бесконечное количество дел, на которые с большей пользой можно потратить твое время. И к твоему удивлению, только половина из них сексуальные.
— Только половина?
— Две трети, — ответил Кингсли. — Пойдем.
— Иду, — ответил Сорен. — Мне нужно зайти домой и переодеться. Встретимся на поле.
— Ты и по субботам должен носить колоратку?
— Нет. Но я стараюсь изо всех сил.
— Для чего?
— Потому что здесь Элеонор, и мне нужно как можно больше защиты вокруг нее.
— Она здесь? — Кингсли выпрямился.
— Нет.
— Ты только что сказал…
— Притворись, что нет.
— Можно мне ее увидеть?
— Категорически нет.
— Почему?
— Она занята, и я не хочу, чтобы ты ее отвлекал.
— Ей шестнадцать. Что такого важного она делает?
— Молодёжная группа.
— Это так же ужасно, как и звучит?
— Сегодня здесь семинарист. Он общается с группой подростков о том, как распознать Божью волю в их жизни. Элеонор приказано быть очень внимательной.
— Ты приказал своей юной подружке провести субботнее утро во время летних каникул в молодежной группе?
Сорен дьявольски улыбнулся, встал и обошел вокруг стола.
— Иногда глубина моего садизма удивляет даже меня.
— Ну хоть кого-то, — ответил Кингсли, вставая, чтобы выйти из кабинета.
Сорен ответил быстрым шлепком по центру спины Кингсли, быстро и жестко ударяя по группе рубцов.
Вздрагивание и шипение стали ответом, и Кингсли пришлось ухватиться за дверную раму, чтобы поймать равновесие, когда боль захлестнула его.
— Я помню этот звук, — ответил Сорен, захлопнув дверь кабинета и заперев ее.
— Что ты…
— Стой смирно.
Он не принадлежал Сорену одиннадцать лет, но приказ есть приказ. Сорен сказал "стой смирно!" и Кингсли стоял.
Сорен ухватился за нижнюю часть футболки Кингсли и стянул ее с него. Кингсли услышал одобряющий свист.
— Ревнуешь? — спросил Кингсли.
— Только впечатлен. У тебя синяки поверх синяков. Чья работа?
— Никого из тех, кого ты знаешь.
— Чем они сделаны? — Сорен вычерчивал полукруги на спине Кингсли. Легкие прикосновения к его ободранной коже причиняли достаточно боли, чтобы возбудить его. Ему пришлось дышать во избежание впечатляющей эрекции в кабинете священника. Он не был католиком, но предполагал, что это не одобряется.
Но опять же, может и нет.
— Электрический кабель, сложенный вдвое, — ответил Кингсли. — По ощущениям как удары огнем.
— Без порезов.
— Только не с ней. Она идеальна в нанесении вреда. Немного свечного воска, когда она в настроении.
— Она?
— Знакомая Доминатрикс.
— Ты хорошо ее узнал, — ответил Сорен низким голосом. Кожа на спине Кингсли была такой чувствительной, что он ощущал дыхание Сорена на своих ранах.
