Следующим гнев Ричарда испытал на себе граф Адемар Ангулемский, приятель и союзник де Рансона. Ему хватило ума не оказывать особого сопротивления. Мы прошли по его землям, нам сдались Шатонеф-сюр-Шарант, Монтиньяк, Лашез и сам Ангулем. Я закатил глаза, пока мы с Рисом внимали очередной торжественной церемонии отречения. Граф Адемар пообещал сойти с пути измены, попросил у короля пощады и громогласно заверил его в своей преданности.
Если оставить в стороне притворство и лживость этих сеньоров, нельзя было отрицать, что молниеносный поход Ричарда увенчался успехом. В Аквитанию вернулся мир. Английский король снова стал бесспорным повелителем земель от Вернея де Пиренеев.
Этого нельзя было сказать об окраинах Нормандии и Вексене, в которые Филипп глубоко вонзил когти. Однако в конце июля было заключено перемирие. Сложно было спорить с королем, утверждавшим, что войску надо отдохнуть и закрепиться на достигнутых рубежах. Тяжелейшая борьба с Филиппом не закончилась, лишь приостановилась. О том, что перемирие будет нарушаться – и один, и другой будут захватывать мелкие замки, переманивать кастелянов, добиваться большинства в городских советах, – не говорилось вслух. Вражда между двумя монархами была слишком закоренелой, чтобы избежать подобного. Но война как таковая, войско против войска, прекращалась. Это не мешало Ричарду строить замыслы и заключать тайные соглашения. Будучи человеком целеустремленным, он не согласился бы на долгосрочный мир, пока все замки и земли, уступленные Филиппу, не вернутся обратно. Король начал обсуждать новые военные приемы, такие как строительство крепостей. Одно место казалось ему особенно важным: берег реки Сены у скалы, называемой Андели.
Мы вернулись в Руан, где король снова встретился с Беренгарией. Джоанна, приехавшая с ней из Пуатье, тоже стала появляться при королевском дворе. К моей радости, избегать ее общества было нетрудно. У меня не имелось причин видеть ее, разве что издалека, во время какого-нибудь пира. Само собой, она была прекрасна, как всегда, но я ожесточился сердцем и вспоминал только о нашей последней встрече, когда мы расстались чуть ли не враждебно. Это ее выбор определил судьбу наших отношений, не мой.
Оградившись таким образом от чувств, я мог, слегка успокоенный, слушать Ричарда. Теперь он думал не о войне, а о сношениях с другими государями, и подчас он заговаривал за столом о том, что Джоанне следует найти мужа, союзника в борьбе против французского короля. Среди прочих звучало имя сына графа Тулузского. Хотя это делалось в присутствии Джоанны, Ричард не спрашивал ее мнения, а ее лицо не выдавало никаких чувств. Со мной он тоже не советовался и вел себя так, словно я никогда не признавался ему в любовной связи с его сестрой. Но, как бы я ни старался, выносить это было тяжело.
Нужно менять свою жизнь, решил я. Впервые после грез о свадьбе с Джоанной я задумался о женитьбе. Я был завидным женихом: богатый, с землями в Ирландии и в Англии, к тому же близкий друг короля. От невест отбоя не будет – за последние несколько месяцев я не раз ловил на себе цепкие взгляды знатных дам, желавших познакомить меня со своими дочерьми.
Я доверился Рису, и тот без обиняков выложил все, что думает по этому поводу. Не стоит брать жену только из намерения вступить в брак, сказал мне валлиец.
– Вы будете несчастны. Я уже представляю вашу кислую физиономию, – заявил он так живо, что даже ткнул в меня обвиняющим перстом. – Если не ради себя, так ради меня, даже не думайте. И Катарина никогда не простит вам этого.
Он был прав. Я думал о Джоанне, которую хотел бы назвать своей, а еще об Алиеноре, единственной женщине, породившей во мне такие же чувства. Вот на ней я мог бы жениться, размышлял я. Если она еще жива и не замужем. Если согласится пойти за меня.
Вопрос был в том, смогу ли я отыскать ее.
Солнце клонилось к горизонту на западе, но все еще жгло. Стрижи порхали и кружили, наполняя воздух пронзительными трелями, – напоминание о том, что лето близится к концу. Из нового города на противоположном берегу, построенного одновременно с замком, доносились голоса. Я был в своем любимом месте – на стене, выходящей на реку, – и стоял там в тени, обдуваемый прохладным ветром с воды.
С высоты триста футов я видел маленькие рыбачьи лодки на Сене и большое судно, купеческий корабль с побережья. Возможно, подумал я, он везет молодого племянника Ричарда, Оттона Брауншвейгского, одного из двух недавно коронованных правителей Германии. После смерти злокозненного Генриха в предыдущем году на престол взошел его брат Филипп. Недовольные этим германские князья в свою очередь избрали Оттона. Граф Балдуин Фландрский присутствовал на его коронации в июне как представитель Ричарда. Теперь Оттон в очередной раз приехал, чтобы обсудить с дядей способы борьбы против Филиппа Капета.
