Мне вспомнился бедный Онфруа де Торон, с которым обошлись подло и бессовестно, ведь будущее Иерусалимского королевства, которому союз Конрада и Изабеллы сулил усиление, значило больше, чем счастье отдельного человека. У нас с Джоанной случилось нечто похожее, с горечью подумал я.
– Я не слишком ладил с твоим братом, – обратился Ричард к Бонифацию; в голосе его звучала искренность. – Ги де Лузиньян был моим вассалом, и я отстаивал его притязания на трон с самого прибытия в Утремер. Но я всегда замечаю правду, когда она у меня перед глазами. Мне стало очевидно, что Конрад более достоин престола: сильный вождь, пользующийся поддержкой пуленов. – (Пуленами назывались франки, жившие в Утремере.) – Получи власть, Конрад мог рассчитывать на меня. Его убийство стало несчастьем и ослабило нас во время борьбы с Саладином. Зачем мне было действовать подобным образом, пренебрегая всем, к чему я стремился в Святой земле? – Ричард выпятил подбородок. – К тому же любой скажет тебе, что я предпочитаю сходиться с врагами лицом к лицу. И не плачу́ другим, чтобы они ткнули их кинжалом на улице.
Взгляды Ричарда и Бонифация скрестились. Итальянец кивнул, но сдаваться не спешил.
– Почему ассасины убили его?
– У них имелась веская причина. За год до своей гибели Конрад захватил в Тире корабль, изъял груз, принадлежавший ассасинам, и утопил их людей, что были на борту. В Утремере это хорошо известно, и здесь, в зале, найдутся люди, способные подтвердить мои слова. – Король снова устремил на Бонифация взгляд, прямой и твердый. – Я не имею никакого отношения к смерти твоего брата. Клянусь в этом спасением моей бессмертной души.
У меня пересохло во рту. Если Бонифаций назовет Ричарда лжецом, благосклонность собравшихся к Ричарду, становившуюся все более ощутимой, почти невозможно будет вернуть.
– Я верю тебе, – сказал Бонифаций. Голос его звучал хрипло.
Послышались возгласы. Даже лицо Генриха, казалось, несколько оттаяло.
С этой минуты Ричард завладел залом. Он расхаживал взад и вперед, говоря с такой страстью и уверенностью, будто позабыл, где он находится и насколько унизительно его положение. Он мог бы обращаться так к своим подданным с трона в Линкольне или в Кане.
Тщетно Леопольд и епископ Бове скрежетали зубами, пока король в пух и прах разносил выдвинутые против него обвинения относительно Исаака Комнина и Танкреда. Наконец он перешел к жалобам герцога Леопольда.
– Я прежде всего человек чести, – заявил Ричард и обвел взглядом комнату. – Надеюсь, это стало понятно.
Послышались громкие одобрительные возгласы. Многие захлопали.
– Способен ли сказать это о себе герцог Леопольд? – Король посмотрел на австрийца. Ошарашенный, тот заявил, что он, разумеется, тоже человек чести. – Тогда почему он не отомстил за нанесенное ему оскорбление прямо на месте? Такой поступок был бы достоин доблестного воина. Вместо этого он побежал домой, как побитый мальчишка, затаив в душе обиду.
Взгляд Леопольда мог бы убить Ричарда на месте, но никто не обращал на него внимания. Все слушали короля, снова заговорившего о намерении вернуться в Утремер. Он говорил, что не успокоится, пока Саладин не будет разбит раз и навсегда, а Иерусалим не возвратится в руки христиан. Таково, произнес Ричард голосом, дрожавшим от чувств, его сокровенное желание.
Опять повисла тишина.
Взгляд короля бродил по залу. «Будьте же мне судьями», – как бы говорил он.
И вновь раздались одобрительные крики и хлопки в ладоши. Знать и епископы обступили Ричарда, благодаря его.
Сдержанность Генриха как рукой сняло. Он присоединился к остальным, его бледные щеки раскраснелись, на глазах выступили слезы. При виде императора люди, окружившие Ричарда, уважительно расступились. Генрих обнял Ричарда за плечи и дал ему поцелуй мира. Он пообещал заключить с Ричардом договор о дружбе и, насколько это в его силах, устроить примирение короля с Филиппом Капетом.
Рукоплескания сделались еще громче. Люди не стесняясь плакали и возносили хвалу Богу.
Я тоже был тронут – не расчувствоваться мог только человек, не имеющий сердца. Но, наблюдая искоса за Генрихом, я пришел к выводу, что все его поведение есть ответ на настроения собравшихся в зале.
Его слова ничего не стоят, если он не готов освободить Ричарда.
И я скорее улечу на волю со стены замка Шпейер, подумалось мне, чем увижу, как Генрих отпустит короля, не получив богатого выкупа.
В течение святой недели повсюду царили дружба и свет. Генрих обращался с Ричардом как с дорогим гостем. Они вместе ходили в церковь, как братья во Христе, наблюдали за ритуалами, совершавшимися день за днем вплоть до завершающего торжества Воскресения Господня. В густой толпе перед собором мне удалось перемолвиться парой слов с Рисом, благополучно прибывшим на следующий день после нас.
