Поздно вечером в день Святой Пасхи король пригласил меня в свои покои – установившийся повсюду дух дружелюбия позволял нам теперь свободно ходить друг к другу. Слыша, как он наигрывает на лютне, я остановился перед дверью. Я знал, что Ричард пишет стихи и кладет их на музыку, но еще ни разу толком не слушал их.
Слова были пронзительными, напев – хорошим, но, вместо того чтобы продолжать, король брякнул по струнам. Видимо, ему надоела песня, а скорее всего, положение, в котором он оказался.
Не желая застигнуть его врасплох, я отступил тихонько по коридору, а потом двинулся вперед снова, производя как можно больше шума. Едва переступив порог, я понял, что король получил плохие новости. Лютню он уже отложил.
– Фердия.
Он выглядел серьезным и мрачным, пожалуй, даже слегка подавленным.
– Сир?
Ближайший часовой стоял в конце коридора, но я все равно прикрыл дверь.
– Генрих ведет игру.
– Я не удивлен, сир.
– Я тоже. – Губы его плотно сжались. – Да, он дал мне поцелуй мира, но по-прежнему хочет свои сто тысяч марок и две сотни рыцарей для похода на Сицилию. Более того, завтра меня под сильной охраной переместят в замок Трифельс, где хранится императорская казна. По слухам, это мрачная твердыня в горах к западу отсюда.
Требования императора были мне знакомы, но, узнав о переводе короля в другую тюрьму, я внутренне содрогнулся. После Дюрнштейна и Оксенфурта жизнь в Шпейере казалась почти роскошной.
– Мы с Гийомом будем подле вас, сир, – сказал я, напустив на лицо бодрое выражение, – и Рис последует за нами.
– Мне хватит одного Гийома.
Я непонимающе уставился на него.
– Епископ Губерт и два аббата-цистерцианца возвращаются в Англию. Я хочу, чтобы ты поехал с ними.
У меня ноги подкосились так, что, прикоснись ко мне даже перышком, я мог упасть.
– Сир?
– Пора тебе бежать, Фердия. Если сможешь.
Нет, думал я, охваченный ужасом. Не отсылай меня прочь.
– Катарина, так ведь ее зовут? Она тебе поможет?
– Да, сир, если я попрошу. Но почему? Я желаю лишь одного: оставаться рядом с вами, как это было всегда.
Теплая улыбка.
– Если бы каждый мой подданный был таким твердым и преданным! Правда состоит в том, что мне требуются глаза и уши в моем королевстве. Епископ Губерт, моя мать и другие, вроде Маршала или Уильяма Лоншана, позаботятся о том, чтобы в Англии сохранялось спокойствие, но они не могут находиться повсюду. Я беспокоюсь насчет Нормандии: именно туда ты должен отправиться сразу после разговора с моей госпожой матерью. Возьми Риса – вас двоих разлучать нельзя.
Я не мог отказаться. Не мог ослушаться.
– Хорошо, сир, – прошептал я.
– Роберт Фиц-Алдельм уже в Нормандии, а граф Лестерский приедет, как только получит мой приказ. Забудь о вражде с Робертом, работайте вместе. Филипп Капет собрал войско на границе с моей частью Вексена. При малейшей возможности он вторгнется и в Нормандию.
Как часто случалось, меня выдало лицо.
– Фердия! – Голос короля звучал строго. – Я – сюзерен, твой и Роберта. Ваш долг по отношению ко мне выше любой взаимной неприязни.
Долгие годы я скрывал правду. Теперь, накануне расставания с королем, не ведая, когда мы увидимся снова, я принял судьбоносное решение. Если истине суждено выйти наружу, пусть она откроется во время этого важного разговора. Я не представлял, чем все это закончится, но не хотел больше обманывать своего господина.
– Вы не можете доверять Фиц-Алдельму, сир, – выпалил я.
Он нахмурился:
– За что ты так его ненавидишь?
– Он пытался убить меня, сир. Дважды. – Я рассказал королю о случаях в Шатору и в Шиноне. – Во второй раз рядом был Рис. Он подтвердит мои слова.
Ричард не задал больше вопросов – как я надеялся, потому, что поверил мне.
– Тут что-то кроется, – сказал он вместо этого. – Роберт человек умный. Он не пошел бы на такое дело, да еще дважды, не имея веской причины. Объяснись.
Наступил миг, которого я так долго боялся, который преследовал меня во сне, миг, страх перед которым все время грыз меня.
– Он считает, что я убил его брата, сир, – проронил я.
– Гая? Рыцаря, которого зарезали в Саутгемптоне много лет назад?
– Да, сир, – сказал я, удивляясь тому, что король все помнит.
– Так это ты? Убил его?
Взгляд его был беспощадным.
Я сглотнул.
– Да, сир. Но то была самозащита. Он напал на меня.
Я начал свое печальное повествование и рассказал обо всем. Как Роберт Фиц-Алдельм, которому я дал прозвище Сапоги-Кулаки, превратил в ад мою жизнь в Стригуиле. Как король, тогда еще герцог Аквитанский, спас меня однажды от расправы.
Лицо Ричарда стало задумчивым.
– Я помню этот день. Продолжай.
