Ноги отказывались двигаться. Цадок ложился на землю, закрывал глаза, но они всё равно видели головы, руки, туловища… Тогда Цадок раскрывал глаза, чтобы смотреть только на луну, на звёзды. Хотелось пойти к королю и спросить: «На что нам теперь надеяться, Давид?». Но король, по обычаю предков, сидел «шиву» по убитому сыну, ни с кем не разговаривал.
Народ устал от войны, – думал Цадок бен-Азария. – Когда иудеи и биньяминиты помирились и вместе пришли к Давиду, они надеялись, что теперь настанет покой. Перенесли в Город Давида Ковчег Завета, строили город, укрепляли его стены. И всё это время воевали: с филистимлянами, с Эдомом, с арамеями. А победили врагов – сцепились между собой. Сколько же это может продолжаться? За что наказал нас Господь? Почему Он не жалеет своего помазанника Давида? Ведь не было у короля счастья и в его доме – вон каких сыновей послал ему Бог, один страшнее другого!
Едва рассвело, помогать левитам пришли все, кто уцелел и держался на ногах. А Цадоку передали приказ: надеть праздничные одежды и идти с королём в Город Давида.
Около Гильгаля, где ширина реки составляет тридцать локтей, Давид и его соратники поднялись на плот. Простой люд должен был переправиться вброд. Как только Давид сел в кресло, плот поплыл по гладкой воде Иордана, неширокого, но ещё мощного, даже после засухи.
…В середине покрытого белыми шкурами плота восседает сам Давид. Голову его венчает золотой обруч с сияющим изумрудом, найденным аммонитянами в горах Южных пустынь. По правую руку от короля – советники во главе с Хушаем Хаарки, оба коэна и пророк Натан. По левую – сыновья, и с ними сегодня не Мерив, внук Шауля, а другой человек – Кимам бен-Барзилай. Он ещё никогда не бывал на правом берегу Иордана, не видел Города Давида, и волнение алыми пятнами проступает на его загорелом лице.
Силачи на берегу тянут верёвки, и плот медленно пересекает Иордан.
Король пожелал подняться на Масличную гору и взглянуть оттуда на город. Однажды, два десятилетия назад, у Давида, остановившегося перед захолустным ивусейским городком, перехватило дыхание, и он замер, не в силах двинуться дальше. Давид увидел в небе над Ивусом… Шехину – дух Божий. «Здесь!» – крикнул он сопровождавшим его людям.
Почувствует ли он то же самое теперь?
Тишина на плоту и на обоих берегах Иордана.
Король Давид встаёт и обращается к Богу с благодарной песней:
В дни осенних праздников есть предвечерний час, когда сплошная мгла ещё не обессилила небо, и оно всей своей необъятностью стискивает облака, обращая их в изменяющиеся фигуры. Среди них человек может найти картины прошлого, о котором он помнит или слышал от стариков, и предсказания на будущее. Реже – настоящее. Это – любимое время Давида. В такие часы он запрещал тревожить его по какой бы то ни было причине, боялся пропустить небесные видения, не увидеть что-то важное. «Стареет!» – перешёптывались придворные. А Давид говорил с Богом.
Давид с домоправителем Арваной обошёл королевский дом, выясняя, что успели натворить там в его отсутствие. Ничего не уничтожили, ничего не разграбили, по-видимому, Авшалом был уверен, что скоро вернётся сюда с победой. Миновали, не заходя внутрь, комнату за комнатой, кладовую за кладовой. Давид шёл чуть впереди Арваны. Выстроившиеся вдоль стен слуги глубокими поклонами приветствовали возвратившегося хозяина. Велев Арване подождать, Давид вошёл в самую большую комнату, где на полу, до бровей прикрытые чёрными платками, сидели и ждали решения своей судьбы десять женщин, обесчещенных Авшаломом.
Вечером Давид вышёл в сад, разросшийся, прибранный. Город не был виден из-за стволов мирта и кустов шалфея, но горы в свете луны и летящих рядом с ней мелких звёзд всплывали из чёрно-зелёных пучин прибрежной долины и замирали в тишине. Из тёмной глубины тянулись к Давиду страна и люди – те, кого дал ему в управление Господь. Как ими править?
