Альред сидел один по возвращении из загородного геверингского дворца, задумавшись над беседой своей с Эдуардом, которая, очевидно, сильно его встревожила. Вдруг дверь кельи быстро отворилась и в комнату вошел, оттолкнув слугу, хотевшего доложить о нем, человек в запыленном платье и в таком расстроенном виде, что Альред сначала принял его за незнакомца и только, при звуке голоса узнал в нем графа Гарольда. Заперев дверь за слугой, Гарольд несколько минут постоял на пороге. Он тяжело дышал и напрасно старался скрыть страшное волнение. Наконец, как будто отказавшись от бесплодных усилий, он бросился к Альреду, обнял его колена, склонил голову и громко зарыдал. Старик, знавший детей
Годвина и любивший Гарольда, положил руки на голову графа и благословить его.
- Нет, нет! - воскликнул граф. - Подожди благословлять, выслушай все сначала и потом скажи, какого утешения я могу ожидать?
И Гарольд рассказал историю, уже известную, читателям. Потом он продолжал:
- Я очутился на открытом воздухе, но не сознавал ничего, пока меня не стало палить солнце. Мне показалось, будто демон вылетел из моего тела, издеваясь надо мной и моим низким поступком... Отец мой! Неужели нет способа освободиться от клятвы... вынужденной насилием?.. Я лучше буду клятвопреступником, чем предателем родины!
Альред, в свою очередь, побледнел во время рассказа Гарольда.
- Слова мои могут связывать или разрешать, - проговорил он тихо. - Это власть, вверенная мне небом... Что же ты сказал потом герцогу? После твоей присяги?
- Не знаю... ничего! Помню только, что я ему сказал:
"Теперь отдай мне тех, ради которых я предался в твои руки, и дозволь вернуться на родину с Гаконом и Вольнотом..." И что же ответил мне коварный норманн, со своим огненным взглядом и змеиной улыбкой? Он сказал мне спокойно: "Гакона я отдам тебе, потому что он сирота и ты едва ли стал бы особенно печалиться о разлуке с ним, но Вольнота, любимца твоей матери, я оставлю у себя в качестве твоего аманата. Аманаты Годвина свободны, но нужен же мне залог верности Гарольда. Это одна формальность, а тем не менее надежная гарантия". Я пристально взглянул ему в лицо, и он отворотился. "Об этом не было упомянуто в нашем договоре," - сказал я. На это Вильгельм ответил: "Положим, что в договоре не было упомянуто это обстоятельство, но оно - скрепляет его". Я повернулся к Вильгельму спиной, подозвал Вольнота и сказал ему: "Из-за тебя прибыл я сюда и не намерен уехать без тебя: садись на коня и поезжай рядом со мной". Но Вольнот отвечал: "Нельзя так поступать! Герцог сообщил мне, что заключил с тобой какой-то договор, в силу которого я должен остаться у него в качестве твоего заложника. Скажу тебе откровенно, что Нормандия сделалась моей второй родиной и что я от души люблю Вильгельма". Я вспылил и начал бранить брата. Но на него не действовали ни угрозы, ни мольбы, и я поневоле должен был убедиться, что сердце его не принадлежит более Англии... "О, матушка, как покажусь я тебе на глаза?!" - думал я, возвращаясь сюда только с Гаконом... Когда я снова ступил на английскую землю, мне показалось, будто в горах предстал передо мной дух моей родины и что я слышал его голос в завываниях ветра. Сидя на коне и спеша сюда, я вдруг узнал, что есть посредник между людьми и небом. Прежде я преклонялся мене ревностно перед верховным судилищем... а теперь я преклоняюсь перед тобой и взываю к тебе: или позволь мне умереть или освободи меня от моей клятвы.
Адьред поднялся.
- Я мог бы сказать, - ответил он, - что Вильгельм сам избавил тебя от всякой ответственности тем, что удержал Вольнота в качестве твоего аманата, помимо нашего договора. Я мог бы сказать, что даже слова клятвы "Если то будет угодно Богу" - оправдали бы тебя... Богу не может быть угодно отцеубийство, а ты сын Англии. Но прибегать к подобным уверткам было бы низостью. Ясен тот закон, что я имею право освобождать от клятвы, произнесенной под нравственным принуждением. Еще яснее, что гораздо грешнее сдержать клятву, обязывающую совершить преступление, - чем преступить ее. На этом-то основании я освобожу тебя от твоей, но не от греха, тобой совершенного... Если б ты больше полагался на небо и верил бы меньше в силу и разум людей, то не сделал бы этого - даже во имя родины, о которой Бог печется без тебя... Итак, избавляю тебя, именем Бога, от данной клятвы и запрещаю держать ее. Если я преступлю данную мне власть, то принимаю всю ответственность на свою седую голову... Преклонимся же и помолимся, чтобы
Бог допустил тебя загладить свое минутное заблуждение долгой жизнью, исполненной любви к ближнему и соблюдения долга.
ГЛАВА II
