Это изменение в его взглядах относительно судьбы кузена отразилось в письме Стамфордхэма к Бальфуру, министру иностранных дел, написанному 30 марта, через восемь дней после совещания на Даунинг-стрит:
«Король много думал относительно предложения правительства о том, чтобы император Николай и его семья приехали в Англию. Как Вы, несомненно, знаете, король поддерживает с императором тесные дружеские отношения и, естественно, был бы рад помочь ему в этой кризисной ситуации. Однако Его Величество не может удержаться от сомнений не только по поводу опасностей такого путешествия, но и по поводу пребывания императорской семьи в нашей стране вообще. Король будет признателен, если Вы проконсультируетесь с премьер-министром, поскольку, как понимает Его Величество, по данному вопросу русским правительством еще не принято определенного решения».
Бальфур дал ответ 2 апреля. Терпеливо рассказав об обмене телеграммами с Петроградом, на основании которого было принято правительственное решение, он заключил свое письмо такими словами:
«Министры Его Величества вполне представляют себе трудности, на которые Вы ссылаетесь в Вашем письме, однако не считают, что сейчас возможно, если только ситуация не изменится, отказаться от посланного приглашения, и следовательно, надеются, что король будет придерживаться первоначального приглашения, посланного по совету министров Его Величества».
К отповеди министра иностранных дел Стамфордхэм отнесся весьма холодно. «Его Величество будет считать вопрос урегулированным, — писал он, — если только русское правительство не примет по данному вопросу какое-либо новое решение». Неохотного согласия Стамфордхэма хватило всего на сорок восемь часов. 5 апреля из Форин оффис королю переслали телеграмму от Бьюкенена с просьбой разрешить приезд в Лондон двух кузенов царя. В ответ Стамфордхэм написал сэру Эрику Драммонду, личному секретарю Бальфура:
«Выражая исключительно личное мнение, я полагаю, что следует заново рассмотреть вопрос о прибытии в Англию российских императора и императрицы, а также о прибытии великих князей Георгия и Михаила. Для короля это будет тяжелым испытанием и вызовет в обществе много толков, если не отрицательную реакцию».
Спустя двадцать четыре часа за этим предупредительным выстрелом последовал залп из тяжелых орудий, направленный уже на самого министра иностранных дел. Получив у суверена все необходимые полномочия, Стамфордхэм написал Бальфуру:
