Чурин пробежал по палубе, глянул за борт, в воду, безмятежно зеленую, пузырчатую, в белесых разводах, и удрученно покачал головой.
– Будет шторм, – сказал он.
Алеша знал, что такое шторм, но никогда не был во время шторма в открытом море, всегда встречал его на берегу, поэтому ему интересно сделалось: чем же пахнет суровое морское блюдо, испытание это, когда находишься на воде, далеко от земли. Хотя внутри все-таки родился опасливый холодок, сдавил грудь – а вдруг они потонут?
Сделалось тихо, очень тихо, даже волны, привыкшие плескаться под носом галиота и петь свои незамысловатые барабанные песенки, вдруг потеряли голос, их не стало слышно, рябь словно бы напрочь слизнуло с воды, море обрело ровную, как стол поверхность, и, похоже, как стол, твердую.
Устюжанинов вгляделся в солнце и увидел, что то было накрыто странным черным пятном. Облаков же на бездонном, разом потемневшем небе не было, лишь над горизонтом плавало несколько безобидных кудрявых взболтков, больше ничего тревожного не замечалось.
Чурин с матросами бегал по палубе, опускал и сворачивал паруса, лицо его было встревоженным, рано поседевшие волосы заплетены сзади в косичку, увенчанную серебрянной пуговицей.
Белоснежные барашки, висевшие над горизонтом, проворно раздвинулись, трусливо прижались к воде, а их место начала занимать грузная, неторопливо выползающая из-за уреза моря черная туча. Алеша никогда не видел таких аспидно-черных зловещих туч.
«Святой Петр» шел медленно, очень медленно, любая весельная лодка могла сейчас обогнать его, – скорее всего, судно тащило обычное течение, но и этого черепашьего хода было достаточно, чтобы галиот уткнулся в невидимую стену.
Люди, находившиеся на палубе, попадали, а суетившийся с парусами Чурин чуть не улетел за борт, только косичка с нарядной заколкой взметнулась вверх и опустилась, – Чурин успел ухватиться за веревку, обмотанную вокруг мачты, громыхая костями, прокатился по настилу и носком правого сапога зацепился за угол ящика, набитого паклей. Веревка да собственный сапог и удержали его на палубе.
Поспешно поднявшись, Чурин прокричал громко:
– Все уходите в трюм – все! Кроме дежурных матросов. Беда идет!
– Семь тысяч ведьм! – выругался Беневский.
Люди, понимая, что грядет испытание нешуточное, – не иначе, как сам дьявол решил рассчитаться с ними за убитого капитана Нилова. – начали поспешно ссыпаться в трюм. Дмитрий Бочаров, помощник Чурина торопливо запечатал трюм люком, чтобы туда не проникла вода, Андреанов, выкрикивая что-то невнятное, словно бы внезапно возникший ветер заталкивал слова ему обратно в рот, кинулся подсоблять – в одиночку Бочаров с люком не справился бы.
Сделалось темно, как ночью. Из середины пузатой черной тучи вырвался длинный яркий сноп пламени, всадился в воду. Раздалось опасное змеиное шипение, словно бы галиот килем придавил морского дракона, следом ахнул могучий удар грома, от которого затрясся весь корабль.
В нос «Святого Петра» всадилась твердая, словно бы отлитая из чугуна волна, приподняла и поставила судно напопа, несколько мгновений галиот словно бы висел в воздухе, устремляясь бушпритом в небо, волна прошла, и «Святой Петр» с треском и скрипом опустился на воду, лег на один борт так резко, что чуть макушками своих двух мачт не коснулся моря, потом дал крен на другой борт и выпрямился.
Алеша перекрестился. Увидел, что Беневский, стоявший за штурвалом с бледным напряженным лицом, тоже перекрестился. Только он крестился не так, как Устюжанинов. Алеша крестился справа налево, а Беневский слева направо, мелко… Беневский был католиком, Устюжанинов православным человеком и как многие православные, не знал, что католики крестятся слева направо.
Откуда-то снизу, из морской глуби донесся задавленный гул, словно бы под водой, по каменному дну перемещалась большая скала, перед носом галиота поднялись игривые движущиеся фонтанчики, свернулись в воронки, начали расти и в следующее мгновение страшное почерневшее пространство накрыла стена дождя. Удар воды был таким, что с мачт чуть не срезало только что подвязанные паруса.
Стало не просто темно – сделалось совсем черно, будто глухой осенней ночью. Алеша, ощущая, что в горле возник твердый соленый комок, прикусил зубами нижнюю губу, до крови прикусил – жалел, что не нырнул в трюм вместе со всеми – среди народа ведь и помирать легче, но в следующий миг выругал себя: то, что он увидит сейчас, не увидит, наверное, никогда.
Галиот бросало с волны на волну, с гребня на гребень, словно невесомую щепку, клало на борт и поднимало снова, в борта тяжелыми молотами били чугунные валы, в воду всаживались молнии, гром был готов расколоть на части любую, даже очень крепкую и большую посудину, не только «Святого Петра», а много крупнее его. Но ни Беневский, ни Чурин не отходили от штурвала, молились немо, чтобы стихия успокоилась.
Утихла буря лишь через несколько дней, в кромешной темноте, в середине ночи – в природе будто бы что-то обрезало, дьявол отстал от потрепанного корабля.
