На этот раз с собой взяли два круглых, в изящных кованых рамках зеркала, еще издали начали ими ловить солнце и посылать яркие лучи на берег.
Как ни странно, это подействовало на суровых островитян, они опустили луки и копья.
Шлюпка пристала к берегу.
Не возвращалась шлюпка долго, Беневский начал беспокоиться: не случилось ли чего?
– Петр Петрович, ты не слышал – не раздавались ли на берегу выстрелы? – тихим встревоженным голосом поинтересовался Беневский у Хрущева.
– Не раздавались. Точно не раздавались.
– Но ни людей, ни шлюпки нет, – Беневский с досадой вскинул подзорную трубу, прошелся ею по берегу. – Куда же они шлюпку подевали? Не видно.
– Привязали где-нибудь за камнями, потому и не видно. Что будем делать?
– Остается одно – ждать. Другого не дано, – Беневский вновь вскинул к глазам подзорную трубу, пошарил ею по кромке берега. – Насколько я знаю, Япония признает лишь одну страну в мире – Голландию, все остальные страны для нее не существуют. Поэтому будем выдавать себя за голландцев.
Прошло еще полчаса. От Винблада со Степановым – ничего, словно бы шлюпка вместе с людьми растворилась в пространстве.
– И сухари у нас на исходе, – печально и тихо произнес Беневский.
Хрущев покосился на него: никогда не видел своего товарища в таком разлаженном состоянии.
– Я знаю, кое-кто на галиоте уже ест муку, – добавил Беневский, – мне докладывали. Это совсем никуда не годится.
– Мда-а, – удрученно протянул Хрущев.
Потянулись тревожные, полные невнятной, очень глухой тоски минуты: десять минут, пятнадцать, двадцать…
Шлюпка показалась на гладкой воде залива через час с четвертью, матросы резко выбрасывали из воды весла и также резко всаживали их в нее, шлюпка шла быстро.
За ней, немного отстав, шли две легкие японские лодки.
– Слава Богу, – с облегчением проговорил Хрущев, перекрестился.
– К нам гости, Петр Петрович, готовься принять, – предупредил его Беневский.
– А чего нам готовиться, – хмыкнул Хрущев, – подпоясаться кушаком, да сунуть за него два пистолета… А еще лучше – три. Вот и вся подготовка.
Гостями оказались два чиновных японца – вежливые, с непроницаемыми лицами, в глухо застегнутых шелковых халатах диковинной конструкции – таких камчадалы еще не видели, в круглых головных уборах с острой макушкой, похожих на верхушки шатров.
В ответ на дары, переданные им, японцы привезли два бочонка свежей воды и два бочонка проса.
Объяснялись кое-как, спотыкаясь на каждом слове – по-голландски, а точнее, на воляпюке, сопровождаемом жестами, междометиями, эмоциональными вскликами, мычанием, польскими и немецкими словами… Но как бы там ни было – объяснились.
– Японцы предлагают нам войти в бухту, говорят, что в море, где мы стоим, часто случаются штормы, – сказал Беневский Чурину.
– Бухта – это очень хорошо, – обрадовался Чурин. – Хоть ночью будем спать спокойно.
– Спокойно, но с оглядкой, – поправил его Беневский, – выставив часовых с мушкетами.
Хотя ночь в бухте и прошла спокойно, Беневский оказался прав – часовые с мушкетами не помешали, в темноте к галиоту неслышно подплывали люди на лодках, часовые засекали их и ударами колотушки в шаманский бубен, неведомо как оказавшийся на борту, отгоняли непрошеных гостей от судна.
Утром – безмятежным, розовым, как в раю, Беневский, внимательно оглядев пустынный берег, сказал Хрущеву:
– И хлеб мы здесь не испечем и сухарей не насушим – не дано. А вот воды набрать попробуем.
– Да, двух бочонков, на которые расщедрились японцы, нам точно не хватит. Организуй на берег экспедицию за водой. Когда вернутся – будем поднимать якорь.
За водой отправились Панов и четверо матросов. С собой взяли шесть вместительных бочонков – больше шлюпка не могла поднять.
Время было раннее, на берегу – по-прежнему ни одного человека. Хотя не должно быть, чтобы островитяне спали: японцы, как свидетельствовали очевидцы, народ трудолюбивый, а трудолюбивые люди встают с рассветом, спать же ложатся с закатом, весь день у них – на земле, в поле, в саду, на море…
Шлюпка благополучно достигла берега и взяла чуть вправо – там, как раз глядел в подзорную трубу Беневский, в море впадала речушка. Поскольку она стекала с каменной горной гряды и путь имела короткий, то, надо полагать, была годной для питья, чистой, но все равно воду надо было проверить.
Уже в реке, оказавшейся на удивление мелкой, Панов взял кружку, сделал несколько шагов, зачерпнул воды. Отпил. Похвалил голосом, неожиданно сделавшимся хриплым – видать, вода была очень холодная, – хотя лицо бывшего гвардейца выразило удовлетворение:
– Крепкая, как водка… Век бы пил такую воду, – он вновь нагнулся, зачерпнул немного кружкой, но выпрямиться не успел, выронил кружку и рукой схватился за шею. Стиснул от боли зубы – в шее, пробив бугристую жилу, сидела стрела. Следующая стрела воткнулась в руку.
Панов захрипел, зашатался, но нашел в себе силы развернуться – развернулся и, с трудом раздвигая сапогами воду, двинулся к лодке.
Третья стрела всадилась ему в грудь, четвертая попала под рубашку, в шею.
