«Указ нашему подданному Ипполиту Степанову. Усмотря из твоего нам чрез министра нашего при королевском Великобританском дворе, статского советника Мусина-Пушкина представленного всеподданейшего прошения, что ты во всех твоих прежде учиненных преступлениях имеешь чистосердечное раскаяние и с оным прибегаешь к монаршему нашему милосердию, восхотели мы призрить твое бедственное странствование, и вследствии того сим нашим указом всемилостивейше прощая тебя во всех прежних винах, повелеваем тебе явиться к упомянутому нашему в Лондоне министру Мусину-Пушкину для обратного оттуда в отечество возвращения. Екатерина. В С.-Петербурге 22-го ноября 1772 года».
Но в Россию Степанов не вернулся. В самом конце 1772 года его видели в Лондоне. Раз видели – значит, ему было ведомо о том, что в русское посольство пришел царский указ. Но вернуться домой он не рискнул – похоже, не позволили грехи. Ведь он был главным закоперщиком и «писарчуком», приложившим руку к скандальному «Объявлению», сочиненному в Большерецке. В «Объявлении» он обвинял императрицу во всех тяготах народных, в том, что подданные задавлены непомерными налогами, страдают от поборов и гонений чиновников, которые ничего не делают, лишь унижают и притесняют людей и за это получают высокие ордена, подарки, набивают карманы золотом, а простой народ нищает, превращается в обычный скот.
И во всем этом виновата, естественно, императрица… Что бывший подмосковный помещик и отобразил в «Объявлении» – хорошо владея «высоким штилем», он не удержался, не пожалел бранных слов… Нет, не простит ему императрица этих обвинений и резких слов и в гневе своем прикажет отрубить Степанову голову, как государственному преступнику.
В кабинете полномочного министра Мусина-Пушкина он так и не появился, указ Екатерины был отправлен обратно в Санкт-Петербург.
Если бы Степанов умер, то на указе обязательно стояла бы соответственная отметка посольства, но такой отметки не было.
Значит, Степанов побоялся возвращаться в Россию.
А два французских фрегата тем временем легко рубили своими корпусами чугунные океанские волны.
Митяй Кузнецов, сделавшийся после смерти своих собак молчаливым, горестно-задумчивым, часто выходил на нос корабля, садился на канатную тумбу и, не шевелясь, смотрел вперед, на белые гривы волн… Через некоторое время обязательно появлялся кот Прошка и садился рядом.
Было жарко. Оба страдали от секущей духоты, – и Митяй и кот, – но оба старались держаться, – впрочем, Прошка научился приспособляться к жаре и чувствовал себя лучше хозяина. Часто поднимал глаза и смотрел на Митяя, – кот все понимал и стремился разделить печаль своего кормильца, помочь ему, защитить от напастей, от ударов судьбы, но встречный ветер и брызги, летающие в воздухе, способные вымочить до костей и кота и человека, были сильнее его и Прошка, горько поскуливая, опускал усатую голову.
Он не понимал, куда они плывут, как будут жить и что станут делать в далеких краях, и вообще выдюжат ли эту жару, но верил своему хозяину и знал твердо: если тот задумает умереть, кот Прохор умрет вместе с ним. Кот ощущал беду, лишения, чувствовал, что впереди будут черные дни и немало, только не ведал, когда они наступят.
Иногда около борта «Дофина» появлялись огромные хищные рыбины с высокими косыми плавниками на спинах, поглядывали снизу недобро круглыми свинцовыми глазами, похожими на солдатские пуговицы, и кот незамедлительно отступал от борта: осознавал, что стоит только этой огромной рыбе чуть открыть пасть, как он тут же окажется в ее желудке – сам нырнет туда, будто загипнотизированный…
Неподвижный Митяй засекал этот момент, протягивал руку к коту, гладил его:
– Это акула, Прохор, очень мерзкое существо, с нею ни тебе, ни мне лучше не связываться – тебя она проглотит, а меня обглодает до костей.
Хозяин у кота был умный, знал, что за зверь акула, Прошка благодарно мурлыкал, но быстро стихал – добивала жара. От нее перед глазами плавали шустрые зеленые звезды, рассыпались в пыль, затем возникали снова.
Невольно вспоминалась Камчатка и тогда на глазах у кота появлялись слезы: зачем же они, дураки, оттуда уехали?
Становилось все жарче и жарче, на коже у людей вспухали волдыри, во рту не истаивал металлический привкус – корабли подходили к экватору. Большерецкие беглецы чувствовали себя плохо. Медер как мог помогал им, но что он мог сделать без микстур и настоев? – не было у него лекарств.
Лучше всего страдающим людям помогали кровопускания, в день Медер раз десять-пятнадцать брался за ланцет, вскрывал больным почерневшие вены.
Когда они находились уже на экваторе, а в небе над головой таинственно поблескивали незнакомые звезды, умер Иосафат Батурин.
Так он и не стал «полковником артиллерии и кабинетским обер-курьером императора Петра Федоровича». Жаль.
