Порт Макао принадлежал Китаю, а не Португалии. Португалия только арендовала его на некоторое время, поэтому там и сидел в губернаторском кресле лиссабонский дворянин Франсиско Сальданьи; канцелярия лиссабонца приняла жалобу. Китайское правительство также получило жалобу от недовольных чужеземцев, но разбираться в мелкой драке не стало и сплавило бумагу в губернаторскую канцелярию, которая была ему хорошо знакома.
Естественно, Сальданьи, совершивший выгодную сделку, обижать самого себя не стал, не в его это было правилах, – и занял сторону Беневского.
Полуполяк-полувенгр объяснил губернатору, что на корабле его находится нездоровая команда, психованная, обозвал большерецких беглецов «сумасбродными венгерцами», – всех, скопом, – которые готовы удавиться из-за одного австрийского дуката и удавить всех своих ближних.
– А что, разве у венгерцев нет своих монет? – осторожно поинтересовался губернатор.
– Нет! Мозги до этого еще не доросли, – грубо ответил Беневский.
– Чего так?
– Пользуются австрийскими деньгами.
Между прочим, всем, кто прибыл с Беневским в Макао, он запретил креститься по-православному, боялся, что губернатор догадается: команда «Святого Петра» состоит совсем не из «венгерцев».
В результате разбирательства команда галиота почти целиком очутилась в местном застенке, а буйный Степанов и швед Винблад – в раскаленных камерах-карцерах, вместо окон имевших узкие зарешеченные прорези.
Вот во что вылились светлые мечтания о городах солнца и свободной жизни на незнакомых землях, где нет ни господ, ни рабов, а народ занимается только тем, что сочиняет музыку, ест и пьет из золотой посуды, фрукты сами падают с веток деревьев прямо в рот, их даже не надо рвать, а жирные фазаны добровольно приходят на кухню с пучком петрушки в клюве, чтобы улечься на сковородку и потешить желудки свободолюбивых граждан.
С португальскими властями иностранцы объяснялись в основном на латыни, а из всех камчадалов латынь знал только Беневский, да еще лекарь Медер. Но латынь Медера была медицинской…
В общем, большерецкие беглецы попали в серьезную передрягу.
Но и Сальданьи не мог взять да отмахнуться от этого дела, поскольку о нем знали и китайские власти, – пришлось губернатору устроить разбирательство. Разбирательство было, естественно, условным, поскольку стоило только копнуть чуть глубже, как на поверхности сразу же появлялась губернаторская макушка со сбившимся набок париком.
Хоть и признал Сальданьи правоту Беневского, но держать в тюрьме противников его не мог, не имел права. На свободу были выпущены все. Главный противник Беневского, бывший подмосковный помещик Степанов, человек вспыльчивый и одновременно очень решительный, пришел к шефу в комнату и молча намотал на кулак его рубашку.
Глаза у Степанова сделались бесцветными от бешенства. Беневский, в трусости ранее не замеченный, ощутил, как под мышками у него возник противный холодок, взглянул в глаза Степанову и понял: сейчас тот его убьет.
Но Степанов не стал убивать «резидента и региментаря», он покинул Беневского с внушительным кульком золотых монет, зажатых под мышкой – предводитель откупился от него четырьмя тысячами пиастров.
В тот же день Степанов покинул дом, предоставленный губернатором Макао большерецким беженцам – ушел, не простившись ни с кем, ни с теми, кто был симпатичен ему, ни с теми, кого он ненавидел. Он исчез бесследно – ну будто бы растворился в пространстве. Хотя раствориться было трудно: город, примыкавший к порту, был маленьким, сползал с невысоких гор к самой кромке воды, к судам, стоявшим в бухте. Судов здесь всегда было много: и турецкие галеры, похожие на плавающие крепости, и испанские галеоны – купеческие суда, имевшие на борту собственную артиллерию, и быстроходные фрегаты, украшенные французскими флагами, и корабли Ост-Индской компании, способные разгромить любой флот в мире, даже английский…
Английских судов здесь тоже находилось немало.
В воздухе носились запахи хорошего чая, пряностей, сушеных фруктов, жженого пороха и индийских ароматических мазей, столь любимых женщинами.
Больше всего здесь продавали шелка, чая и индиго – краски, придающей любой захудалой ткани редкостный по звучности синий цвет.
Португальская часть города, состоявшая из словно игрушечных белых домиков, занимала небольшой полуостров, соединенный с материком узким непрочным перешейком, перешеек был основательно усилен каменной стеной, отгораживающей португальскую часть от китайской, на стене стояли пушки, угрожающе чернели своими чугунными жерлами, пугали и людей и корабли. На береговой линии, слева и справа от нарядных домиков, были сооружены внушительные форты, из бойниц которых также выглядывали стволы пушек.
Город украшала католическая церковь с высокой белой колокольней, увенчанной большим прямым крестом. Видя этот крест, русские обязательно осеняли себя знамением – неважно, что крест католический, Бог-то все равно один…
Крестились даже, когда Беневский запретил им это делать.
