Лицо у мертвого Батурина было желтым, спекшимся, щеки и глаза провалились. О Батурине писали не только Беневский и Рюмин, но и сама императрица Российская Екатерина Вторая – видать, здорово насолил ей этот скромный подпоручик Ширванского полка. За участие в заговоре он был арестован и сослан в Сибирь, потом вновь одел мундир, только не офицерский, а солдатский, долго тянул тяжелую лямку в Шуваловском полку и вновь стал подпоручиком.
И опять сорвался. Шуваловский полк был направлен на усмирение восставших рабочих суконной фабрики Болотина, но Батурин, офицер этого полка, призванный передавить восставших, отказался выполнять приказ и примкнул к рабочим.
В результате – колоды на ноги и шестнадцать лет пребывания в тюремной камере-одиночке, способной разрушить любую, самую крепкую натуру. Чтобы не забыть язык, Батурин разговаривал в камере с самим собою, рассказывал себе о собственном прошлом, иногда в этих рассказах засыпал и дергал себя за бороду, вскидывался онемело и вновь начинал разговаривать… Опять с собою, родимым, больше общаться было не с кем.
Если бы не эти ночные беседы под далекие окрики часовых, он, наверное, не только бы забыл родной язык, но и сошел бы с ума. И так – шестнадцать с лишним лет, изо дня в день, из ночи в ночь, с года 1753-го по год 1769-й, в 1768-м он не выдержал, написал письмо Екатерине. В результате ему заменили Шлиссельбургскую крепость на Большерецк, и в душном 1769 году по пути колодников он отправился на Камчатку. Через год прибыл в Большерецк.
Похоронили Батурина по морскому обычаю – завернули в кусок простой ткани, купленной у французов, перевязали веревкой и опустили в океан.
Фрегаты продолжали держать курс на юг.
«Четвертого февраля мы перешли линию экватора», – такую запись оставил в своих бумагах Беневский.
Болезни не отставали от большерецких беглецов. И плевать им было на яркую голубизну океана, из которой выскакивали шустрые нарядные рыбехи и неслись воздуху вслед за кораблями, полеты они совершали длинные, похожие на прыжки, легко обгоняли суда, которые, кстати, шли с неплохой скоростью – все время дул попутный ветер.
По пути встречалось много судов – и военных, и купеческих, но среди них не было ни одного русского – русские в ту пору так далеко еще не ходили. Дальние походы были у них впереди.
А камчатские беглецы не переставали восхищаться летучими рыбами, которые играючи, почти невесомо перемахивали через опасные коралловые рифы, перепрыгивали из одной лагуны в другую, либо вообще уходили в океан, дивились земным способностям изящных морских существ, – некоторые вообще не верили, что это рыбы, не могут рыбы вести себя так, – завидовали им.
Половина людей, плывших сейчас с Беневским, завидовала воздушным рыбешкам, мечтала о крыльях, о возвращении на Камчатку, об угрюмом небе далекой, но такой родной земли, о речках тамошних, в которых водится самая вкусная в мире рыба, о густых, как лес, зарослях шеломайника, где можно заблудиться, и слезы наворачивались на их глаза.
Впору бы броситься за борт и уйти в синюю тревожную глубину вслед за Батуриным, но бросаться было нельзя: самоубийство – великий грех для православного человека. Бог дал человеку жизнь, Бог ее и заберет.
По палубе шатаясь, будто невесомая тень, ходил Магнус Медер, делал кровопускания, больше ничего делать он не мог.
– Потерпите, друзья, – просил своих спутников Беневский, который и сам едва держался на ногах, – скоро земля, остров, который в недалеком прошлом носил моё имя – Мауриций, – здесь Беневский многозначительно умолкал.
До 1710-го года Иль-де-Франс действительно назывался Маурицием и славился тем, что на нем обитали птицы величиной с корову, – с той только разницей что их мясо было нежнее и вкуснее говяжьего, – а потом остров прибрали к рукам французы и дали ему новое название, свое.
В середине марта далеко-далеко по курсу, в середине огромного океанского простора показалась крохотная, почти призрачная полоска. Это был остров Иль-де Франс.
Беглецы воспрянули духом, зашевелились, кто-то даже просипел дыряво, едва слышно:
– Ур-ря-я!
Но этого, внезапно воодушевившегося путешественника никто не поддержал – не было сил.
Беневский хоть и постарел после конфликта в Макао, и помрачнел, и обзавелся легкой сединой, посеребрившей его волосы, и со своими единомышленниками общался много реже, чем раньше, отношения к Алеше Устюжанинову не изменил, продолжал учить его географии, французскому языку, математике.
Устюжанинов, осознав, что без наук ему не будет вообще никуда хода и сам он в конце концов станет никем, теперь за уроки Беневского цеплялся, не мыслил себе жизни без них.
Однажды Беневский вытащил из-под койки вместительный прочный сундучок, окованный медью, с хитрым замком, который, даже имея на руках ключ, нельзя было открыть без сноровки и терпения, распахнул его.
