Никто не пошевелился. Мужчины молчали, углубившись в собственные мысли. Прислушиваясь к бульканью. Впитывая аромат. Волшебство.
– Если подумать, это не так ужасно, – произнес Ларкин, пытаясь уговорить скорее себя, чем окружающих. – Посмотрите, как мы любим наших кур, но мы же едим их или их яйца.
– Верно, приятель. А помните ли вы кошку, которую мы поймали и съели? Мы же ведь не возражали, разве не так, Питер?
– Да, но то было бездомное животное. А это Ровер!
– Был Ровер! Сейчас это просто мясо.
– А, так это вы поймали кошку? – спросил Браф, невольно разозлившись. – Ту, что пропала примерно месяцев шесть назад?
– Нет. Ту кошку мы съели на Яве.
– О-о-о! – произнес Браф, а потом его взгляд наткнулся на Кинга. – Я должен был бы догадаться! – взорвался он. – Ты… ты мерзавец! А мы четыре часа копались в отбросах.
– Не стоит волноваться, Дон. Мы же получили ее. Американцы победили.
– Мои австралийцы теряют навыки, – прокомментировал Ларкин.
Кинг взял ложку. Рука его тряслась, когда он попробовал варево.
– Вкусно. – Потом потыкал мясо. Оно все еще плотно прилипало к кости. – Пусть еще часок поварится. – Через десять минут он снова попробовал. – Возможно, слегка недосолено. Как вы считаете, Питер?
Питер Марлоу попробовал. Варево получилось вкусным, ох каким вкусным!
– Чуточку, совсем чуточку!
Они все по очереди попробовали. Щепотка соли, еще немного хуана, чуть-чуть сахара, капельку куркумы. И они, почти задохнувшиеся, смиренно ждали в этой утонченной пыточной камере.
Время от времени они снимали одеяло с окна, выпускали аромат на улицу, проветривая камеру.
А за окном ветерок нес запах по Чанги. И внутри тюрьмы струйки запаха просочились сквозь дверь в коридор и пропитали воздух.
– Боже, Смитти, ты слышишь запах?
– Конечно слышу. Ты думаешь, у меня нет обоняния? Откуда он доносится?
– Секундочку. Откуда-то сверху, откуда-то с верхних этажей!
– Но эти желтые ублюдки стряпают как раз за проклятой проволокой!
– Это верно. Сволочи!
– Не думаю, что это они. Кажется, запах доносится из самой тюрьмы.
– О боже, посмотрите на Смитти. Он принюхивается, как кровожадная ищейка.
– Говорю вам, что этот запах идет из тюрьмы.
– Это просто ветер. Ветер дует со стороны японцев.
– Ветер никогда так раньше не пах. Это готовят мясо, говорю я вам. Это говядина. Клянусь своей жизнью! Варится говядина.
– Новая пытка япошек. Сволочи! Что за мерзкие штучки!
– Может быть, нам только кажется. Они говорят, что можно вообразить себе запах.
– Как, черт побери, нам всем он может казаться? Посмотри на людей вокруг, они все остановились.
– Кто так говорит?
– Что?
– Ты сказал: «Они говорят, что можно вообразить запах». Кто это «они»?
– О боже, Смитти. Ну просто так считается.
– Но кто эти «они»?
– Откуда мне знать, черт возьми?
– Тогда прекрати говорить: «они» сказали это или «они» сказали то. Этого достаточно, чтобы свести человека с ума.
Люди в камере, гости Кинга, смотрели, как он большой ложкой наложил порцию в котелок и отдал его Ларкину. Их глаза расстались с котелком Ларкина и вернулись назад к ложке, а потом к Маку и снова к ложке, а потом к Брафу и опять к ложке, а потом к Тексу и опять к ложке, а потом к Питеру Марлоу и опять к ложке и снова к порции Кинга. Когда еда была роздана, они жадно начали есть, а в кастрюле осталось еще достаточно похлебки, по меньшей мере две порции на каждого.
Есть такую вкусную еду было мукой.
Бобы разварились и почти растворились в густом супе. Благодаря папайе мясо было мягким и отстало от костей, оно распалось на отдельные кусочки, темно-коричневые от приправ, папайи и бобов. Варево было густым, как настоящая похлебка, ирландская похлебка, с медового цвета пятнышками жира на поверхности супа в их котелках.
Кинг оторвался от своей миски. Она была сухая и чистая. Потом он кивнул Ларкину.
Тот отдал ему свой котелок, и каждый из них молча принял еще по одной порции. В полном молчании съели по второй порции. И наконец последняя.
Кинг отставил миску в сторону:
– Сукин сын!
– Лучше быть не может! – отозвался Ларкин.
– Превосходно, – сказал Питер Марлоу. – Я забыл, как надо жевать. У меня болят челюсти.
Мак аккуратно выловил последний боб и рыгнул. Это была удивительная отрыжка.
– Должен вам сказать, парни, я ел разные блюда в своей жизни: от ростбифа у Симпсона на Пиккадилли до рийстафеля[20] в «Отель де Инде» на Яве, но ничто, ни одно блюдо даже сравниться с этим не может. Ни одно.
– Согласен, – подтвердил Ларкин, усаживаясь поудобнее. – Даже еда в лучшем ресторане Сиднея – ну, там отличные стейки, – но большего удовольствия я никогда ни от чего не получал.
Кинг рыгнул и пустил по кругу пачку «Куа». Потом открыл бутылку саке и сделал большой глоток. Водка была неприятной и крепкой, однако смывала чересчур жирный привкус супа.
– Держите, – протянул он бутылку Питеру Марлоу.
Все выпили и закурили.
– Эй, Текс, как насчет кофейку? – зевнул Кинг.
– Лучше подождать несколько минут, прежде чем открывать дверь, – предложил Браф, не заботясь о том, открыта ли дверь или нет. – О боже, я чувствую себя прекрасно!
