Возможно, все дело лишь в игре желтоватого света над головой и ощущении винтообразного погружения в землю, но, когда капитан посмотрела на свое отражение, оно словно бы расплылось. Эдит попыталась сосредоточиться на неуклюжем движителе, который неуклюже свисал с плеча. Из-за этой уродливой штуковины она казалась несбалансированной, как краб с доминирующей клешней. Ее рука из плоти и крови, лежащая на колене, казалась маленькой. Она заметила, что кожа стала странного бронзового оттенка. В зеркале костяшки ее пальцев выглядели как головки заклепок. Она подняла живую руку и растопырила пальцы. Между суставами поднимался пар. Затем она увидела, что ее шея над воротником рубашки превратилась в железную пружину, словно выдранную из ходовой части вагона. Она посмотрела в собственные глаза и увидела, как за чернотой мерцает красный огонек. Чем дольше она смотрела, тем ярче разгорался рубиновый свет.
Эдит взвизгнула, когда кабина перестала ввинчиваться в землю и резко остановилась. Дверь открылась сама собой, и яркий свет хлынул внутрь, стирая жуткое видение из зеркала. Когда она снова посмотрела на свое отражение, единственное, что в нем было необычным, – ее безумный взгляд.
Выбравшись наружу, Эдит оказалась в коридоре с грубыми каменными стенами и газовыми лампами, привинченными к потолку. У нее подогнулись колени. Она оперлась рукой о стену, пытаясь прийти в себя. Холодная каменная кладка под пальцами успокаивала.
– Тяжелая поездка, капитан? – произнес голос, изнуренный временем.
Эдит обернулась и увидела невысокого мужчину в синем фраке и золотом кепи. Он стоял на пересечении с другим коридором.
– Просто немного кружится голова, – сказала она, выпрямляясь.
Чтобы скрыть смущение, она принялась поправлять лацканы мундира и рубашки.
– Конечно, – сказал он, а потом подтянул свой широкий черный пояс с оружием. Казалось, он с трудом удерживает эту штуку на узких бедрах. Кобура снова провисла, как только он отпустил пояс. – Могу я показать вам выход?
– Будьте любезны, – сказала Эдит.
Она последовала за ним по неотличимым друг от друга коридорам, машинально подмечая, когда на пути попадались покрытые резьбой двери других «Блуждающих огоньков». Эдит почти ничего не успевала разглядеть. Она была слишком занята, пытаясь понять, что вызвало ее видение и почему оно так ее расстроило. Прошел год с тех пор, как Сфинкс заменил потерянную руку конечностью собственного изготовления, и за это время у нее бывали тревожные мысли – она чувствовала себя уродливой, бросающейся в глаза и неловкой, но не боялась всерьез, что теряет себя или превращается в заводной кошмар. Да она и не превращалась… И все-таки… Что же изменилось?
Ее рука, конечно. Вот что изменилось. Когда она увидела свой прежний движитель лежащим на верстаке Сфинкса, в душе ее что-то сдвинулось, как сувальды в замке. А потом она увидела мертвые механические чудеса на чердаке у Сфинкса, и…
– Позвольте мне просто отметить, какая это честь – познакомиться с вами, – сказал ее пожилой проводник.
– Но я не думаю, что нас друг другу представили, – сказала Эдит.
– Ну я-то знаю, кто вы, капитан Уинтерс. И поздравляю вас с вашим невероятным судном. Помощник блюстителя Луис Осмор, к вашим услугам.
– Помощник блюстителя?
– Да, конечно. Я наблюдаю за Кругом уже пятьдесят два года, – гордо сообщил он.
– Большое достижение.
– Ну, мой отец был сапожником, так что я думаю, что достиг многого. Хотя я уже начал беспокоиться, что служу мертвому хозяину. Приятно знать, что он вернулся. – Луис Осмор говорил так весело, что Эдит невольно улыбнулась. Помощник блюстителя велел ей быть осторожнее на лестнице, и, пока они поднимались из лабиринта коридоров, он прибавил: – Надеюсь, это облегчит набор новых рекрутов. Молодые люди в наши дни не хотят тратить время на служение мифу. Они не видят в этом никакого смысла.
Он открыл дверь на верхней площадке лестницы, и Эдит с некоторым удивлением обнаружила, что смотрит на безухую ламу, зверя в карусели Придворного Круга. Она поняла, что стоит в дверях белой пирамиды.
– А какой в этом смысл? – спросила Эдит, чувствуя, что он ждет вопроса.
Помощник блюстителя Луис Осмор дернул свой ремень вверх и, когда тот снова сполз вниз, сказал:
– Закончить начатое, разумеется.
Всякий раз, когда я стою на крыше и смотрю вниз на людей на улицах, мир становится безупречно осмысленным.
«Надежда и гордость» был скромным пабом с видом всем на зависть. Внизу ревели улицы Пелфии, но до крыши долетал лишь приглушенный ропот.
