Король Шломо полностью

После возвращения с похорон Наамы в Доме леса ливанского была устроена трапеза для бедных. Королю перед началом поста подали крутое яйцо – символ законченной человеческой жизни, чтобы он скорее осознал, что его жена никогда к нему не вернётся. Тридцать дней король Шломо принимал иврим со всей Эрец-Исраэль. Больше всего побывало в его доме ерушалаимцев, и он удивлялся тому, как много людей любили Нааму. И не только королевские слуги и домочадцы, но и просто горожане, каждый день встречавшиеся с ней на террасах и на берегу ручья Кидрон.

Когда закончились первые семь дней траура, дом короля ещё оставался полным дыма от жертвоприношений, но Шломо уже понимал, что ему говорят.

Командующий Бная бен-Иояда завёл разговор о том, что королю нельзя оставаться без жены.

– Посмотри, у каждого царя за Иорданом по десять жён и множество детей. То же самое в Вавилоне и в Египте.

Завуд, начальник правителей областей, донёс, что пророк Ахия у себя в Шило объявил смерть Наамы наказанием королю Шломо за его гордыню, за то, что он хочет поселить Бога в земном доме.

Но большинство людей, приходивших в Дом леса ливанского, только молча обнимали Шломо и его детей и уходили.

Король принимал всех, стараясь вслушиваться в то, что ему говорят. А сам ждал вечера. Строго запретив кому бы то ни было следовать за ним, он уходил в «их» шалаш и оставался там до утра.

В темноте ночи приходили к Шломо то рассвет, то полдень из недавней счастливой жизни.

…Над миром – божественная тишина. Я очнулся в траве, разбуженный перебегавшими через мою шею крошечными муравьями. Приоткрыл глаза. К плечу прижалась светловолосая голова. «Женщина не такая уж красивая, – подумал я. – Настолько некрасивая, что никогда не захочу избавиться от любви к ней». И представил мою будущую жизнь. Эта женщина родит мне сына, которого я буду учить управлять своим трудным народом… Потом я вгляделся в её спящее лицо и подумал: «Пожалуй, она не иудейка». По золотистым волосам, по оливковой коже – такой, что мне вдруг захотелось укусить женщину за плечо, – по тёплому запаху умащений и по отсутствию других запахов я догадался: она пришла ко мне из страны Аммон. Наама-аммонитянка!

Она открыла глаза и спросила:

– Где пасёшь ты, и где со стадом отдыхаешь ты в полночь,

чтобы мне не бродить под покрывалом у шатров товарищей твоих?

Я ей ответил:

– Если ты не знаешь, прекраснейшая из женщин,

приходи по овечьим тропам и паси козлят своих у пастушьих шатров.

А что за мелодия разбудила её? Я прикрыл глаза и задержал дыхание. Мелодия повторилась. Она была соткана из выдохов открывшихся свету диких лилий. Приближалось утро, мир вокруг пробуждался после ночи. Тела горлиц светились в полёте, а их маленькие головки перечёркивали горизонт. Резкие голоса птиц будто старались разбудить солнце. Я даже разбирал слова: «Ну, всходи же!» Мы с Наамой говорили между собой, что горлицы – это ангелы, которых посылает Господь, чтобы оповестить людей, что скоро весна, праздник Песах.

Эта мысль наполнила меня весельем. Наама, услышав мой смех, посмотрела удивлённо и тоже засмеялась.

…Мы с ней часто обсуждали истории из Учения. Однажды Наама спросила: «Шломо, почему Рахель, когда покидала дом отца своего, Лавана, украла глиняные фигурки божков? Может, она всё ещё оставалась язычницей?» – «Я думал об этом. Яков провёл у Лавана полтора десятка лет и, наверное, успел убедить свою жену Рахель, что Бог один, а все прочие – языческие кумиры». – «Тогда зачем были нужны Рахели эти, как ты их называешь, кумиры?» – «Думаю, Рахель к тому времени относилась к ним, как к игрушкам, напоминавшим ей о детстве в доме отца. Она знала, что в стране её мужа Яакова игрушек у неё не будет, что наш Закон не позволяет изображать ни людей, ни животных. Ты не удивляйся тяге этой девочки к игрушкам, ведь когда они встретились с Яаковом и тот попросил Лавана отдать ему Рахель в жёны, ей было всего четырнадцать лет. Конечно, все свои детские мечты она привыкла рассказывать своим глиняным божкам». – «Как ия», – прошептала Наама.

Через тридцать дней король Шломо привёл себя в порядок, снял траурную одежду и вместе с детьми и приближёнными отправился за Иордан.

Шейх Зимран, отец Наамы, жил со своим племенем в степях страны Аммон, завоёванной еще королём Давидом.

Когда караван короля Шломо прибыл в стан шейха Зимрана, там ещё продолжался траур. Печальные аммонитяне сидели вокруг костров, женщины с исцарапанными лицами рыдали и припадали к земле. Эти обычаи были чужды иврим, и, подъезжая на верблюдах к шатру шейха, они отворачивались и старались не смотреть по сторонам. Тафат и Басемат, дочерей Шломо, провели к жёнам Зимрана. Девочкам рассказали, что мать Наамы тоже умерла молодой и тоже от укуса скорпиона.