Шейх Зимран, белобородый старик с ясными глазами, поднялся навстречу королю Шломо. Они обнялись и сказали друг другу слова сочувствия, каждый какие приняты в его народе.
Они не встречались со времени свадьбы Шломо и Наамы, и шейх Зимран познакомил его с родившимися за это время сыновьями и внуками. Ни один из них не был похож на Нааму, как с замиранием сердца ожидал Шломо. И на отца она не была похожа.
В шатре, где было много людей, шейх Зимран сидел рядом с Шломо. Они говорили о засухе, о том, что в Иордане стало меньше рыбы, что кочевники присмирели и в этом году не нападали ни на стада шейха, ни на поля ивримских племён Реувена и Гада.
После полудня король Шломо начал прощаться. Он пригласил шейха и его родню приехать в Ерушалаим, когда у них закончится траур, и обещал в случае засухи помочь зерном из своих запасов.
Увидев, что шейх часто поглядывает на своего внука, король Шломо сказал:
– Я знаю, как ты любишь Рехавама, мне говорила Наама, когда возвращалась с ним от тебя. Скажи мне, самый уважаемый прорицатель в Аммоне, хорошо ли будет он управлять народом иврим?
Люди в шатре разговаривали между собой и не слышали беседу короля Шломо с его тестем.
Шейх Зимран повернулся к Рехаваму, и улыбка сразу исчезла с его губ. Он что-то крикнул слуге, тот внёс в шатёр жаровню с углями и поставил её в углу. Шейх поднялся, подошёл к жаровне и стал смотреть на мерцающее пламя и нюхать дым.
– Нет, – покачал он головой, когда вернулся и сел рядом с королём Шломо. – Рехавам не будет после тебя править в Эрец-Исраэль. Так сказали мне мои боги.
– Почему? – встревожился король Шломо.
Шейх Зимран повернулся и опять понюхал дым, поднимавшийся над жаровней.
– В Ерушалаиме Рехавам будет править, а в Эрец-Исраэль нет. Не спрашивай меня почему. Мои боги не объясняют, они только говорят, что будет.
У выхода из шатра они обнялись, и шейх напомнил, что он со всеми своими воинами готов присоединиться к армии иврим, если король Шломо выйдет на войну.
Караван иврим торопился, чтобы увидеть первые звёзды уже на другом берегу Иордана.
В Ерушалаиме король Шломо сразу пошёл на могилу Наамы, потом к их шалашу и прилёг возле него на траву.
Неподалёку от головы Шломо оказался нагретый на солнце валун. На него взобралась ящерица и посмотрела человеку в глаза. Шломо улыбнулся ей, не отводя взгляда.
Подошла газель и прикоснулась лбом к его груди. Он положил руку на её пушистый затылочек и подумал: «Наши с тобой предки сотворены единым Богом, только в разные дни».
Газель ототттла к кустам и тут же забыла о Шломо. Он ещё с минуту не шевелился, потом поднялся и пошёл своей дорогой, продолжая улыбаться.
…Однажды мне приснилась весна и разговор с Наамой. Я рассуждал вслух: «Уверен, раз смерть неизбежна, Господь в доброте своей создал для людей какое-то утешение, надо только понять, какое». – «Сколько я тебя знаю, ты всё время об этом думаешь, – сказала она, – расспрашиваешь старцев и пророков, – и неожиданно с улыбкой добавила: – А ты спросил бы меня». – «Ты это знаешь, Наама?» – «Знаю». – «Так скажи». – «Любовь», – ответила она и засмеялась. Я улыбнулся и поцеловал её. Но не поверил.
– Ты и сейчас не веришь, – сказал ему Храм.
Шломо очнулся, сел и, не раскрывая глаз, продолжал рассказывать Храму:
– В дни нашей любви, когда я просыпался от света звёзд, проникавшего к нам в шалаш, рядом с моей щекой лежала тёплая щека Наамы – так близко, что это мешало мне рассмотреть её лицо. Однажды я повернулся на бок и потянулся губами к родинке на её ухе, но тут же вспомнил, что Наама просыпается от прикосновения моей бороды, и остался лежать, улыбаясь, положив руки под щёку. Не разжимая век, я видел Нааму. Её волосы, блестевшие от масла, выскользнув из-под платка, пересекали высокие брови и касались подведённых углем нижних век.
А может, мне вспомнились не волосы Наамы, а ночная трава в нашем шалаше? С этой травой сливались её распущенные косы и мои волосы. Я видел ровную линию её носа. Серебряное кольцо в ноздре покачивалось над верхней губой, а от нижней шла складка через весь подбородок. Я несколько раз дарил Нааме египетские серьги из голубых и жёлтых камней, но ей больше нравились крупные деревянные бусы, нанизанные на шерстяную нить. Таких низок на тёмно-оливковой шее у Наамы набиралось с десяток, они спускались на шерстяную рубашку и доходили до плеч.
Я прислушивался к её дыханию, но мне мешали цикады и какая-то неугомонная ночная птица.
– Ты не можешь себе простить, что не расслышал её дыхания, – сказал Храм. – Ты часто думаешь: наверное, это – единственное, что мне стоило запомнить в жизни. Но одною слезою два раза не плачут, Шломо.
– Оживи Нааму, прошу Тебя! Забери от меня всех, возьми всё, только оживи Нааму!
Он был готов к ответу: «Закончи дело, для которого ты был предназначен, и соединишься с ней навсегда», – но услышал:
– Ты можешь сохранить Нааму, если расскажешь людям вашу Песнь Песней.
