– Прекрасна и коварна, особенно с чужаками, – ответил я.
– Прекрасна и коварна, – мечтательно повторяла она, – прекрасна и коварна.
– Как женщина, – бездумно добавил я.
– О, – вдруг выдохнула она и посмотрела на меня.
Темные глаза встретились с моими, и мне показалось, что ее терзает гнев или страх.
– Как женщина? – шепотом переспросила она. – Жестоко с вашей стороны говорить так! – Чуть помолчав, будто бы про себя, она повторила вновь: – Жестоко с его стороны говорить так.
Я не знал, как извиниться за свое глупое, хотя и безобидное замечание, но, видя, насколько взволнована моя спутница, понял, что случайно сказал нечто ужасное. На ум мне пришли волчьи ямы и ловушки французского языка, в которые попадаются иностранцы. Пока я решал, что именно следует ответить, с болот донесся шум голосов, и девушка поднялась на ноги.
– Нет, – проговорила она, и тень улыбки промелькнула на бледном лице, – я не приму извинений, месье, но докажу, что вы ошибаетесь, и так отомщу вам. Взгляните, сюда идут Хастур и Рауль.
Силуэты двух мужчин проступили в тумане. У одного на плече был мешок, у второго – обруч, привязанный к плечам ремешками. Незнакомец держал его, будто официант – поднос. По краю сидели три птицы в клобучках, на лапах позвякивали бубенчики. Девушка подошла к слуге и, быстро повернув запястье, возвратила ему сокола. Осторожно двигаясь по кругу, он вскоре занял место среди своих сородичей, вращавших головами и топорщивших перья, пока бубенчики не зазвенели вновь. Первый мужчина шагнул вперед, с низким поклоном взял зайца и бросил его в мешок для дичи.
– Это мои piqueurs[13], – сказала девушка, повернувшись ко мне с королевским изяществом. – Рауль – прекрасный fauconnier[14], и однажды я сделаю его grand veneur[15]. Хастур же просто бесподобен.
Два безмолвных слуги почтительно приветствовали меня.
– Я говорила, месье, что докажу вашу неправоту, – продолжала она. – Дабы я могла отомстить, окажите мне любезность и разделите с нами ужин и кров.
Прежде чем я смог ответить, моя спутница обратилась к сокольничим, и те двинулись по тропинке, петляющей в зарослях. Изящным жестом она поманила меня за собой. Не знаю, сумел ли я выразить всю глубину моей признательности, но, казалось, ей было приятно слушать меня, пока мы шли по влажному от росы вереску.
– Вы не очень утомились? – спросила она.
Рядом с ней я совсем забыл об охватившей меня усталости и признался в этом.
– Вам не кажется, что подобная галантность несколько устарела? – ответила она, но, увидев мое смущение, тихо добавила: – О, мне нравится… нравится все старомодное, так приятно внимать вашим любезным речам.
Пустошь вокруг, казалось, замерла под призрачной пеленой тумана. Беседа ржанок стихла, сверчки и другие маленькие обитатели болот смолкали при нашем появлении и принимались стрекотать вновь, вновь оказываясь вдалеке. Впереди двое высоких сокольничих пробирались сквозь вереск, и слабый перезвон бубенчиков едва достигал наших ушей.
Внезапно великолепный пес выбежал к нам из тумана. Следом показались другие, и вскоре полдюжины собак резвились и прыгали вокруг моей спутницы. Она гладила их изящной рукой в охотничьей рукавице и успокаивала странными словами, которые я встречал в древних французских рукописях.
Птицы на обруче у сокольничего заклекотали и встревожились, вдалеке затрубили в охотничий рог, и мелодия разлилась над пустошью. Псы бросились вперед и исчезли в сумерках, соколы били крыльями и пронзительно кричали на насесте. Девушка, услышав рог, начала напевать. Ее голос, веселый и чистый, звенел в ночном воздухе.
Пока я слушал дивное пение, серая громада выступила из мглы, и веселый клич рога раздался вновь, долетев сквозь собачий лай и соколиные крики. Факел мерцал над воротами, свет струился в открытые двери. Мы прошли по деревянному мосту, что скрипел и дрожал у нас под ногами, и оказались в маленьком каменном дворе, огражденном со всех сторон. Из дверей показался человек и, склонившись в приветствии, протянул моей спутнице чашу. Она взяла ее, опустила, едва пригубив, обернулась ко мне и тихо произнесла:
– Будьте моим гостем.
В тот же миг один из сокольничих приблизился с новой чашей, но, прежде чем предложить ее мне, отдал девушке, которая отпила из нее. Сокольничий хотел забрать чашу, однако, чуть помедлив, хозяйка сама подала ее мне. Я понял, что удостоился великой чести, но не знал, чего от меня ожидают, и не осушил чашу сразу. Девушка зарделась от гнева. Я понял, что нужно действовать.
– Мадемуазель, – неуверенно начал я, – незнакомец, которого вы спасли от неведомых опасностей, пьет этот кубок за здравие достойнейшей и прекраснейшей госпожи во Франции.
