– Взгляни, – сказал он. – Правда – честная воровка – возвращает тебе твою вещь.
Все взоры были устремлены на меня.
– Арестуйте Правду! – потребовал я, забыв, что потерял кошелек, а вовсе не зеркало, стоя с Пьеро на улице – там, где толпа бурлила как море.
– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь хмыкнул, прислушиваясь к звону колокольчиков на своем колпаке.
– Зарезан, – хихикнул он, – подумай о долгой дороге, днях, полных опасности, кошмарных ночах! Представь, как он странствовал – ради нее – год за годом по землям недругов, печалясь о родине и семье, тоскуя о ней!
– Зарезан, – хихикнул он, прислушиваясь к колокольчикам на своем колпаке.
– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь фыркнул, вторя их перезвону.
– Она поцеловала его у ворот, – хихикнул он. – А в зале поприветствовал брат… от всего сердца.
– Была ли она прекрасна? – спросил я.
– Зарезан, – фыркнул он, – подумай о долгой дороге, днях, полных опасности, кошмарных ночах! Представь, как он странствовал – ради нее – год за годом по землям недругов, печалясь о родине и семье, тоскуя о ней! Она поцеловала его у ворот, а в зале поприветствовал брат… от всего сердца.
– Была ли она прекрасна? – спросил я, но он лишь фыркнул, прислушиваясь к колокольчикам на своем колпаке.
Клоун обратил к зеркалу напудренное лицо.
– Если бледность красива, – сказал он, – то кто сравнится со мной в моей белой маске?
– Кто сравнится с ним в его белой маске? – спросил я у Смерти, стоявшей рядом.
– Кто сравнится со мной? – ответила Смерть. – Я ведь куда бледнее.
– Ты прекрасна, – вздохнул Клоун, отворачивая от зеркала напудренное лицо.
– Если действительно любишь, – сказала Любовь, – не медли. Отдай ей драгоценности, что обесчестят ее, а значит, и тебя, полюбившего обесчещенную. Если действительно любишь, – сказала Любовь, – не медли.
Я взял драгоценности и пошел к ней, но она швырнула их наземь и растоптала, рыдая:
– Научи меня ждать… Я люблю тебя.
– Тогда жди, если действительно любишь, – сказала Любовь.
Она медлила на пороге, любопытная и настороженная, готовая бежать, если понадобится. Северн отложил палитру и простер руку в приглашающем жесте. Кошка не двигалась, ее желтые глаза остановились на художнике.
– Киса, – сказал он низким, приятным голосом, – входи.
Кончик ее худого хвоста нерешительно дернулся. – Входи, – вновь позвал он.
Видимо, кошку успокоил его тон, ибо она уселась и, все еще сверля его глазами, обернула хвост вокруг изможденного тельца.
Улыбаясь, Северн встал из-за мольберта. Она тихо наблюдала за ним. Когда он подошел ближе и наклонился над ней, кошка не отвела взгляда. Глаза кошки следовали за рукой художника, пока тот не коснулся ее головы. Она резко мяукнула.
Разговаривать с животными было давней привычкой Северна, возможно, потому, что он много лет жил один.
Северн спросил:
– В чем дело, киса?
Она робко заглянула ему в глаза.
– Понимаю, – ласково сказал художник, – ты не должна ждать.
Тихо кружа по комнате, он принялся исполнять обязанности хозяина: вымыл блюдце, налил в него остаток молока из бутылки на подоконнике и, опустившись на колени, раскрошил в ладони булочку.
Кошка встала и медленно приблизилась к еде.
Рукояткой мастихина Северн смешал крошки с молоком и отступил, едва она сунула нос в получившуюся кашицу. Художник безмолвно наблюдал за ней. Время от времени блюдце позвякивало на выложенном плиткой полу, когда кошка тянулась за кусочком, лежащим у самого края. Наконец весь хлеб был съеден, а розовый язычок вылизал блюдце так, что оно заблестело словно полированный мрамор. Затем кошка села и, спокойно повернувшись к Северну спиной, начала умываться.
– Продолжай, – сказал он, чрезвычайно заинтересованно, – тебе это нужно.
Она повела ухом, но не посмотрела на него и не прервала свой туалет. Грязь постепенно исчезала, и художник выяснил, что природа создала кошку белой. Ее шерсть частично вылезла – из-за болезни или превратностей войны, – хвост был костлявым, а хребет выпирал, но какой очаровательной же она оказалась после нескольких минут яростного умывания! Северн подождал, пока она закончит, прежде чем возобновить разговор. Наконец, когда кошка закрыла глаза и сложила передние лапы под грудкой, он ласково начал:
– Киса, расскажи о своих бедах.
Услышав его голос, она заворчала. Северн расценил это как попытку замурлыкать и наклонился, погладив ее по голове. Кошка мяукнула вновь, коротко и дружелюбно, будто задавая вопрос.
Он сказал:
