– Кошон! – И продолжая список: – Клиффорд!
Massier помедлил и осмотрел зал, палец застыл на строчке гроссбуха:
– Клиффорд!
В мастерской его не оказалось: он был в трех милях от академии и с каждой секундой уходил все дальше. Клиффорд не спешил, напротив, двигался с присущей ему ленивой грацией. Рядом шел Эллиотт, бульдоги замыкали процессию. Эллиотт читал роман про Жиля Бласа, которым явно наслаждался, но смеяться не хотел – очень уж подавленным выглядел его друг – и прятал улыбку. Клиффорд, глядя на это, угрюмо молчал. Войдя в Люксембургский сад, он сел на скамью у северной террасы и мрачно огляделся. Эллиотт, согласно правилам, привязал собак и, посмотрев на друга, продолжил читать, улыбаясь про себя.
День был чудесный. Солнце висело над Нотр-Дам, и город утопал в золотистой дымке. Нежная листва каштанов бросала тень на террасу, сплетая на дорожках призрачные узоры, такие синие, что, взгляни на них Клиффорд, они вдохновили бы его на серию картин в духе импрессионизма. Впрочем, его в эти дни совершенно не занимало искусство. Вокруг дрались и распевали брачные песни воробьи, крупные розовые голуби перелетали с ветки на ветку, мухи кружили в солнечном луче, а цветы струили тысячу ароматов, навевая истому. Во власти чувства он проговорил:
– Эллиотт, ты настоящий друг…
– Мне уже дурно, – ответил тот, закрывая книгу. – Похоже, ты опять увязался за какой-то юбкой. И, – гневно продолжил он, – заставил меня пропустить занятия, чтобы поведать о совершенствах очередной дурочки.
– Она вовсе не дурочка, – мягко возразил Клиффорд.
– Неужели ты, – воскликнул Эллиотт, – имеешь наглость сказать, что снова влюбился?!
– Снова?
– Да. Снова, и снова, и снова. Во имя Божье, это так?
– На сей раз, – признался Клиффорд, – все серьезно.
На миг Эллиотту захотелось его ударить, затем он беспомощно рассмеялся:
– Ой, ну, продолжай. Давай посчитаем: Клеменс и Мари Теллек, Козетт и Фифин, а еще Колетт и Мари Вердье…
– Все они очаровательны, просто прелестны, но то была лишь игра…
– Но, помоги мне бог, – мрачно проговорил Эллиотт, – все эти девушки по очереди наполняли твое сердце такой тоской, что ты уводил меня из академии. Станешь это отрицать?
– Ты вспоминаешь прошлое, но, послушай, каждой из них я был верен…
– До тех пор, пока не появлялась следующая.
– А с этой… все по-другому. Эллиотт, поверь мне, я просто раздавлен…
Оставалось только слушать и скрежетать зубами. – Речь… о Рю Баррэ.
– Что ж, – презрительно заметил Эллиотт, – если ты намерен страдать по
– Я и страдаю… отбросив сдержанность и стыдливость.
– Свои врожденные качества.
– Я в отчаянье, Эллиотт. Неужели это любовь? Никогда, никогда еще я не был так ужасающе несчастен. Я не могу спать, даже есть, как следует, не могу. – Те же симптомы наблюдались в случае с Колетт.
– Ты меня вообще слушаешь?
– Постой, остальное я знаю. Позволь спросить вот о чем. Как думаешь, Рю Баррэ – честная девушка?
– Да, – вспыхнув, сказал Клиффорд.
– Ты любишь… или увиваешься за ней, чтобы соблазнить, как других дурочек? Я хочу сказать, ты действительно ее любишь?
– Да, – упорствовал Клиффорд. – Я…
– Минутку. Ты возьмешь ее в жены?
Клиффорд стал красным как рак.
– Да, – пробормотал он.
– Хорошие новости для твоей семьи, – проворчал Эллиотт, едва сдерживая гнев. – Дорогой отец, я только что женился на очаровательной grisette[113], которую, уверен, вы примете с распростертыми объятиями вместе с ее матерью, почтенной прачкой. Боже правый! Это зашло дальше, чем обычно. Благослови свою звезду за то, что моя голова холоднее твоей. Впрочем, я не боюсь. Рю Баррэ не оставит от твоих надежд камня на камне.
– Она… – начал Клиффорд, поднимаясь, но внезапно осекся, ибо по тропинке, испещренной солнечными зайчиками, шла сама Рю Баррэ – на платье ни пятнышка, поля соломенной шляпы вздымаются над бледным лицом, глаза скрыты в тени.
Эллиотт встал и поклонился. Клиффорд снял шляпу, так почтительно и печально, что девушка улыбнулась.
Она была очаровательна и, когда Клиффорд, у которого от счастья закружилась голова, пошатнулся, не смогла сдержать новой улыбки. Пару минут спустя девушка села на террасе, достала книгу, нашла нужное место и, положив ее к себе на колени, вздохнула, улыбнулась и посмотрела на город. Она совершенно забыла о Фоксхолле Клиффорде.
Вновь взяла книгу, но не стала читать, а поправила приколотую к корсажу розу. Цветок был огромным и алым. Он пылал на ее груди, согревая трепещущее под шелковыми лепестками сердце. Рю Баррэ вздохнула вновь. Она была безмерно счастлива. Небо казалось таким голубым, воздух – таким мягким и душистым, а солнечный свет – таким ласковым, что ее сердце пело розе на ее груди:
