У Мартина никогда не было повода опасаться Страны; но, увидев это зарево, он засомневался. Во всех предыдущих случаях города бывали оживленными, а то и прекрасными, никогда не страшными; этот мог быть вратами в ад.
Пойдем туда вместе, предложила Кэрол.
Пожалуй, хотя бы сначала, согласился Мартин.
Не по себе?
Ты знаешь, черт побери, что я чувствую, ответил Мартин. Ты тоже волнуешься.
Нет буфера, сказала она со вздохом. Затем перевернулась, как прирожденная воздушная танцовщица, и указала пальцем на землю. Здесь у всех у нас могут быть кошмары.
Весь прежний опыт Мартина убедил его, что в Стране ему не причинят никакого вреда; с другой стороны, их прямая связь с ментальным символизмом Голдсмита могла привести к значительным нарушениям в их собственном внутреннем ландшафте. Эффект почти наверняка будет не постоянным – но и не приятным, если судить по тому, что их сейчас окружало.
Небо вокруг них заполнило живое свечение. Боковые шоссе разошлись в разные стороны, огибая с боков огромный каньон, у которого исследователи могли видеть только ближний край и дальнюю сторону. Они остались на прямой центральной дороге. Их обволок звук – непрерывный рокот, словно бы множества барабанов или машин, такой осязаемый, что они видели пульсирующие волны, прокатывающиеся по ним и по асфальту дороги.
Мы движемся прямо за край, заметил Мартин.
Они замедлились и проплыли над неровной грудой гладких валунов, тянущейся вдоль края каньона.
Должно быть, это оно, сказала Кэрол. Каньон представлял собой выложенную кристаллами яму; если присмотреться, кристаллы становились зданиями всевозможных форм и размеров, вздымающимися со дна каньона и образующими цепь небоскребов в манхэттенском духе. Город раскинулся, наверное, на сотни километров, устроенный с бесконечной выдумкой и тщательностью, шедевр ментальной архитектуры.
Никогда не видел ничего подобного, сказал Мартин. От Кэрол веяло тем же ошеломлением и замешательством, смешанными с благоговением.
Здания мерцали в ритмических вспышках света, бьющего от центрального хребта к самым дальним строениям, громоздящимся под краями каньона. Раз, два, три – пых; свечение, выстреливающее из мириад крошечных окошек в темноте наверху: мерцающие угли в гаснущем костре; звезды в галактике, связанные каким-то невероятным жизненным ритмом.
Это великолепно, сказала Кэрол. Разве оно может быть нарушением?
Мы здесь именно для того, чтобы разобраться в этом.
Переживание было острее, чем в настоящей жизни; качество видения и чувствования – галлюцинаторным, да так и должно было быть; они видели не фильтрованный, цензурированный, скомпонованный и урезанный продукт мышления/восприятия; они видели саму основу всей мысли и человеческой сути.
Мартина вдруг захлестнула радость; радость, возникшая из страха, который он ощущал раньше, радость оттого, что нет никакого буфера, радость оттого, что они с Кэрол – у порога чудесной тайны, совершенно неизведанной. Никто, даже Голдсмит, не знал, что это существует, только они.
Отдаю тебе твой инструментарий, сказал Мартин. Но нам следует какое-то время продолжать исследование вместе, пока не разберемся, с чем имеем дело.
Кэрол протянула руку и забрала свою коробочку. (Удовлетворение, самодисциплина, сосредоточенность.) Это потрясающе. Здесь все.
Мартин протянул ей руку. Она взялась за нее, и они вместе спустились в город Голдсмита. Дорога под ними сделалась растрескавшейся и заброшенной, а еще дальше превратилась просто в куски асфальта и комья грязи. Среди них валялись какие-то белые обломки, частично скрытые черной грязной жижей. Мартин спустился посмотреть, что это может быть. Кэрол последовала за ним. Они приблизили лица к захламленной поверхности.
Кости, сказала она.
Я вижу глиняные черепки – глиняные головы, лица.
Я вижу черепа и кости. Попробуй.
Мартин сосредоточился на белых осколках, пытаясь переключиться на то, что воспринимала Кэрол. Хорошо. Теперь вижу бедренную кость… бедро. Череп. Все время возвращаюсь к фарфоровым лицам вроде кружек Тоби. Грустных кружек Тоби.
Эти черепа не скалятся, заметила Кэрол. Это печальные черепа.
Они поднялись выше, но никуда не продвинулись. Есть соображения, что они собой представляют? – спросила Кэрол.
Никаких.
