В более широком плане у Меровингов тоже не было никаких причин опасаться епископата: ведь если в собственном городе каждый прелат был чрезвычайно могуществен, единой «епископской партии» не существовало. Действительно, структура франкской церкви оставалась рыхлой, и никто не мог претендовать на звание главы галльского епископата. Хотя епископу Арльскому папа и пожаловал титул «апостолического викария», коллеги признавали за ним в лучшем случае моральный авторитет. Некоторая неопределенность существовала и в иерархии. В IV в. было решено, что центру каждой римской провинции положен «митрополит», обладающий властью над «викарными епископами» других городов. Такими церковными митрополиями стали Арль, Вьенн, Лион, Безансон, Бурж, Бордо, Тур, Руан, Сане, Реймс, Трир, Майнц и Кёльн. Конечно, это были важные города, где выборы епископа часто сопровождались ожесточенной борьбой. Но власть митрополита оставалась теоретической, и каждый город во многом сохранял независимость. Григорий Турский так и не сумел урезонить епископа Феликса Нантского, хоть тот и был его викарным епископом. Как правило, прелаты больше конфликтовали меж собой, чем с королем или с графами.
Тем не менее меровингская Галлия не представляла собой мозаику совершенно независимых христианских «микромиров». Соборы происходили часто, и дважды-трижды за десять лет епископы соглашались собраться, чтобы обсудить догму, церковную дисциплину или литургию. В зависимости от того, куда рассылались приглашения, собор мог включать представителей церковной провинции, одного или нескольких
В общей сложности франкская церковь напоминала переменную звезду. Иногда ее было превосходно видно: тогда между епископами происходила активная переписка, и соборы созывались регулярно. Иногда к конфликтам между
Усмирить общество
Действительно, сохранение порядка было задачей, встававшей перед всеми власть имущими, будь они клириками или мирянами, королями или аристократами. Были ли у слабого государства, у знати, переживавшей коренные перемены, и у расколотого епископата средства, чтобы обуздать общество, с III в. усвоившего склонность к насилию в частной жизни?
Поверхностное прочтение Григория Турского побудило романтических историков XIX в. описывать современников Брунгильды кровожадными варварами. Действительно, в «Десяти книгах истории» преступления, похищения, кровосмешения и святотатства как будто сменяют друг друга с унылой регулярностью. Но видеть только это — значит забывать, что автор любой хроники ставил перед собой задачу собирать лишь пену дней, где первое место естественным образом занимали различные факты. А ведь у Григория было особое пристрастие к грязным подробностям и очевидный талант описывать их как нельзя более выразительней. Самые пессимистичные представления подтверждаются и археологическими данными. Но последние только показывают, что у многих людей VI в. было оружие и его владельцы не расставались с ним до могилы. Часто ли они его использовали, чтобы уничтожать других, — вопрос толкования. Еще в XVIII в. дворяне всегда ходили при шпаге, имея весьма мало поводов ее обнажать! Напротив, литературные источники утверждают, что рыцари XI в. были особо воинственными — однако они никогда не укладывали боевое снаряжение вместе с собой в землю. Интерпретировать погребальные обычаи в социальных терминах очень рискованно.
Судя по тем немногим данным, которыми мы располагаем, представляется, что, когда в меровингскую эпоху два индивида ссорились, на самом деле силой оружия спор разрешался лишь в исключительных случаях. В римской традиции обычным и предпочтительным средством разрешения конфликтов был судебный процесс. Причем известно, что графский
