Послы Сигиберта преподнесли Византии также новое стихотворение Фортуната. Его основным сюжетом была благодарность императору и императрице за подарки, но глубинный смысл текста опять-таки состоял в ином. Устами поэта франкская королевская власть прежде всего приветствовала безупречную ортодоксальность Юстина II в халкидонском вопросе. Старые наветы соглашались забыть. Далее Фортунат признавал легитимной власть византийцев над городом Римом; он бы не сделал этого несколько лет назад, когда Сигиберт дал лангобардам возможность вступить в Италию. Наконец, автор подчеркивал высокие достоинства императрицы. Ведь дипломатические связи римлян и варваров во многом поддерживались через женщин. Это знали все — и София, пославшая Крест, и Радегунда, послужившая Сигиберту официальной посредницей, и Брунгильда, занимавшая в Меце положение, равноценное положению императрицы в Константинополе.
Задержимся на роли Фортуната, которого мы застаем в странном положении. Что он делал в Пуатье, рядом с Радегундой, в 568–571 гг.? В своих стихах он утверждает, что поселился в этом городе из привязанности к святой монахине. Но их дружба, сколь бы глубокой и бесспорной ни была, могла быть только следствием, а не причиной его приезда в Пуату. Более вероятно, что Фортунат после эпизодического пребывания при дворе Хариберта вернулся к роли официального поэта австразийского двора. В этом качестве его послали к Радегунде, чтобы он написал письма, необходимые для возобновления переговоров с Византией. Кстати, обильная переписка, которую Фортунат в эти годы вел с Гогоном и Лупом Шампанским, показывает, что он поддерживал регулярные контакты со своими заказчиками.
Итак, уже в первые годы после прибытия во франкский мир Брунгильда имела полную возможность изучить разные уровни меровингской политики, от ключевого вопроса воспроизводства династии до сложных отношений с Византией. Она могла также анализировать поведение фаворитов и изучать их стратегию, пока ее личная весомость не вырастет настолько, чтобы можно было соперничать с ними за влияние на короля.
Похоже, с начала 570-х гг. влияние Брунгильды на австразийскую политику неуклонно усиливалось. Через много лет враги, обвиняя ее, припишут ей роль мозга королевской четы: «С тебя достаточно того, что ты правила при жизни мужа!»{224} — крикнул ей Урсион в 581 г. Но не переоценили ли современники место королевы? Ведь в 570 г. Сигиберт еще действовал один. Вскоре он станет выступать от имени Брунгильды. Но ничто не позволяет думать, что самый амбициозный из сыновей Хлотаря I когда-либо плясал под дудку жены.
«Душа моя наполняется болью при рассказе об этих междоусобных войнах»{225}, — пишет Григорий Турский. Достаточно ли этого отчаяния, чтобы стала объяснима досадная путаница, царящая в четвертой книге его «Истории»? Этот том, посвященный периоду с 548 по 575 годы, должен был описать начало больших династических столкновений между сыновьями Хлотаря I. Но композиция этого тома настолько запутана, а пропусков или повторов так много, что читателю нередко трудно понять хронологию событий и даже просто уловить их последовательность. Правда, на эту четвертую книгу приходится период, когда Григорию приходится больше всего рассказывать о себе самом, а значит, больше всего скрывать. В эти годы случились его избрание — о нем он странным образом умалчивает — и его первые конфликты с графом Тура Левдастом, рассказывая о которых, турский прелат упоминает только о внешней их стороне. Также в эти годы среди франков началась большая междоусобная война, в которой Брунгильда, его покровительница, сыграла центральную роль.
Новый раздел 567–568 годов
Вспомним, что отлучение Хариберта за кровосмешение и за совращение монахини во многом лишило парижского короля его престижа, даже если этот приговор не имел значительных политических последствий. Зато его неожиданная смерть в конце 567 г. или, что более вероятно, в 568 г. повлекла глубокие перемены в геополитическом равновесии
Конечно, одна из вдов Хариберта, Теодогильда, попыталась спасти парижский
