Дальше Кала уже не читала. Этим утром весь интернет пестрел подобными заголовками. Случившееся с Машей и Федором странным образом задело ее за живое. Куда больше, чем смерть Саши. Она не очень хорошо знала обоих и даже не подозревала, что они встречаются, потому, наверное, ее и поразили подробности расправы над парой. Они умерли вместе. Это даже могло бы быть романтично, если бы не было так трагично. Чопра рвано выдохнула, отставив в сторону кружку с уже остывшим кофе. Чернейшая меланхолия отравила ее сердце и разум. Федор всегда казался ей прикольным малым, а Маша… Кала знала от Алексея об их последнем разговоре с Казанцевой и очень боялась, что он теперь будет винить себя.
Девушка так и бросила недопитый кофе и прошла в спальню, найдя возлюбленного все ещё спящим. Присела на край кровати, погладила Воробьева по щеке. Чопру, по понятным причинам, часто в последнее время посещали мысли о собственной смерти. О смерти Леши. Если бы им и пришлось умереть, она бы хотела, чтобы они сделали это рядом. Как Казанцева с Соколовым.
Кала тряхнула головой. Нельзя разрешать себе думать о таком. Нельзя позволять себе отчаиваться.
Ее рука чуть дрогнула, чем она, видимо, и разбудила Алексея. Тот открыл глаза, сонно смотря на девушку.
— Прости, — она поджала губы. — Спи. Ещё даже солнце не встало.
Ложиться спать в таком состоянии было ужасно. Алексей и без того чувствовал себя неимоверно разбитым, а сейчас сон добавил ему очков в это состояние. Неприятные, тягучие мысли раздражали Воробьева. Заставляли чувствовать себя человеком, который не способен ни на что, кроме причинения боли другим людям. И себе в том числе. Ходячая неприятность. Сначала Катя, потом — Маша, а дальше возможно будет и Кала.
Нет, об этом он думать не будет. Не сейчас. Сейчас он будет спать, и не обращать внимание на вещи, на которые не способен повлиять.
Однако во сне Воробьев постоянно думал над тем, что его мучило. И никак не мог освободиться. В конце концов его разбудила Кала — нельзя сказать, что парень был так уж против того, что она сделала. Почему? Да потому, что он сам не знал, что делал бы в ином случае. Уж точно не спал бы.
— Ничего… Я не особо хотел спать.
Голос Воробьева звучал угрюмо.
— Мне сейчас вообще не особо хочется спать.
— Мне тоже, — призналась Чопра.
Девушка ещё немного помялась, а потом забралась на кровать, подползла поближе к Алексею и прижалась к нему всем телом.
— Я…
В горле образовался ком, из-за которого ей было трудно выдавливать из себя слова.
— Я очень тебя люблю, ты же это знаешь? Если вдруг что-то с тобой случится, я просто…
Я просто умру вместе с тобой.
Он немного пододвигается, чтобы ей удобнее было лечь рядом с ним. От тепла ее тела Алексею становится лучше. Немного, но лучше. Поэтому, когда Кала прижимается к нему, он обхватывает ее рукой. Обнимает.
— А я люблю тебя.
Алексей не хочет говорить о том, что он будет делать, если что-то случится. Это для него слишком сейчас. Поэтому он просто выдавливает из себя:
— Все будет хорошо.
Действительно — все будет хорошо.
Кала зажмурилась, утыкаясь носом куда-то в шею Воробьева.
— Я бы хотела сходить. Ну, на похороны. Маши и Феди.
— Мы можем сходить…
Все-таки они были… Я виноват в том…
— Мы были не чужими людьми. Все-таки работали в одной команде.
А я чувствую себя виноватым из-за ее смерти. Очень сильно чувствую.
***
Кала ничего не понимала в правилах церковного отпевания. Знала лишь, что нужно явиться с покрытой головой. Она никогда раньше не бывала на чьих-то похоронах. Хоронили Машу и Федора вместе — Чопра и Воробьев связались с их родственниками и помогли финансово все организовать. В церкви, недалеко от алтаря, стояли два гроба. Собравшиеся люди плакали под молитвы священника. Все это казалось девушке… странным. Она никогда не верила в Бога. Ни в какого. Но, если так нужно, то, конечно, она не станет возражать. Тихонько постоит тут, никому не мешая.
Батюшка почти завывал — так Кале казалось со стороны. И голос его вызывал волны неприятных мурашек по телу. Ей всегда казалось, что в православных храмах слишком много золота. И пахнет так себе. Хотя — ей ли, индуске, о таком думать?
Служба шла уже почти час. Ноги начинали ныть — поэтому Чопре всегда больше нравились католические храмы, где можно было сидеть.
В конце концов, ее внимание рассеялось. Она начала украдкой посматривать по сторонам, и вскоре зацепилась взглядом за Давида. Вашакидзе был очень бледным. Очень. Рядом с ним стояла невысокая девушка — такая же белая, словно полотно. Словно привидение.
Кала засмотрелась на парочку и даже едва не пропустила очередной момент, когда нужно было перекреститься. Давид и его спутница о чем-то шептались, а затем оба перевели взгляды куда-то вбок — туда, где была приоткрыта большая деревянная дверь, ведущая, видимо, в какие-то служебные коридоры. Парень нахмурился и словно побледнел ещё сильнее, а в следующее мгновение принялся протискиваться между плачущими людьми, двигаясь именно в ту сторону.
Чутье подсказывало Кале, что что-то здесь нечисто.
— Мне нужно отойти, — шепнула она Алексею.
И тихонько пошла за Давидом.
