Стоя над этой свежей могилой, в которую ушёл его любимый переулок, художник дрожал: он понял, что такое был подарок Старого Товарища. Ничто, нарисованное на холсте, больше не вернётся. Всё. Миру приходит конец. Сколько ещё таких холстов и мольбертов рассуёт по магазинам Старый Товарищ, сколько художников по дешёвке купит эти орудия смерти…
Значит, нельзя выбрасывать холст и краски.
И художник потащился со своим смертоносным грузом вдаль по городу. Он хотел найти то место, где ему всучили эти опасные дары.
Он шёл и шёл, то и дело ему преграждали путь свежие развалины, среди которых хлопотали огромные, как звероподобные ящеры, механизмы.
Он хотел встретить Извосю и договориться с этим Старым Товарищем, чтобы тот взял обратно своё «оборудование» в чистом виде, а то, что было нарисовано на холстах, вернул бы в жизнь.
Художник собирался предложить жадному Извосе свою квартиру – всё равно нечем платить адвокату.
Или пусть берёт тогда жизнь, зачем жить, если хроменькая девушка Вера погибла вместе со своей семьёй?
Наконец художнику Игорю показалось, что он добрался до проклятого места, – зрительная память у него была прекрасной. Вот здесь кончалась улица, здесь стоял дом и забор…
Но теперь тут возвышался настоящий дворец – с башней этажей в пять, с балконами, красной черепичной крышей и глухим забором вокруг, снабжённым колючей проволокой.
Художник попытался позвонить в железную дверку, вмурованную в стену, но ему ответили только собаки. Сколько раз он нажимал кнопку, столько раз ужасно взлаивали псы, как будто их пытали током.
Дом хранил молчание, всё было неподвижно.
Машинально, по своей всегдашней привычке, художник Игорь снял с плеча мольберт, установил его, раскрыл, выдавил краску из тюбиков, налил скипидара в чашечку, поставил проклятый холст и начал писать поверх прежней картины.
Он быстро набросал контуры дома с забором, положил холодные голубые тени, горячие пятна света, наметил редкую зелень, цветные пятнышки занавесок на окнах, он не забыл ничего, только не стал писать ворону, которая недвижно сидела на краю крыши. Он боялся убить эту ни в чём не повинную птицу.
В одном окне вдруг дёрнулись занавески и мелькнуло бледное пятнышко лица с открытым ртом – художник тут же поставил белёсую точку с чёрной запятой внизу – лицо исчезло.
В другом окне блеснуло что-то тёмное – художник и тут мазнул кисточкой. Чёрный блеск исчез. Похоже, это был пистолет.
Дальше необходимо было писать замок тщательно, прорисовывая все детали, начиная с нижнего ряда окон.
Замок начал растворяться. Башня уже просвечивала, крыша обнажила белые стропила, ворона в ужасе снялась и стала кружить над тающим, как сахар в чае, дворцом…
Тщательно нарисовав забор, который тут же исчез, художник увидел какой-то халат, который держал в руках поводки, готовясь спустить бешено лающих псов…
Делом двух секунд было наметить собак.
Не сделав и шага, они все мирно уместились на картине в своих угрожающих позах.
Художник, разумеется, не писал ни неба, ни леса на горизонте, ни домов по соседству, не говоря уже о маленьком стаде коз и старушке на пеньке.
– Ты! – воскликнул из пустого пространства кто-то без головы, но в бархатном халате и золотых туфлях. Голос шёл оттуда, где над плечами вместо головы можно было рассмотреть дальний кустик распустившейся сирени.
– Игорь, друг, давай договоримся! – продолжал голос.
– Подожди ты, – сказал художник, дописывая эту безголовую фигуру, так что вскоре находившийся во дворе куст сирени проявился без помех в полный рост и засиял своими свежими, тёмными листьями и яркими, как на цыганской шали, кистями. Сирень художник рисовать не стал.
На картине стоял дворец, в одном из окон которого виднелась маленькая, как запятая, кричащая голова. Тело этой головы возвышалось на переднем плане в роскошном халате и золотых тапочках.
Голос из пространства возопил:
– Ну и чего ты добился? Я без фигуры не могу тебе помочь. Я могу только тебя уничтожить, но вот вернуть к жизни твоих друзей я уже буду не в силах. Сотри меня с картины, тогда я сделаю всё.
– Давай уничтожай меня, я согласен.
– Ты что, я же твой старый товарищ! – закричал невидимый Извося.
– Хорошо, если ты всех выпустишь на волю, тогда я выпущу и тебя. И чтобы они были здесь сейчас же.
– Это конкретный разговор, – сказал Голос. – Я знаю, ты честный мужик. Ты всегда без единого слова отдавал мне деньги. Теперь я тебе заплачу. Скажи так: чао, чао, бамбино! И первыми оживут последние, остальных найдёшь где оставил, клянусь честью!
– Чао, чао, бамбино! – сказал быстро художник.
Тут же картина опустела, возник белый холст, а замок стал на своё место, затем возникла весёлая и чумазая орда во главе с Ромой, и все эти поселенцы мигом преодолели бетонный забор и вместе со своими самоварами, перинами и детьми оказались внутри замка. Их лица замелькали в окнах, затем на крыше, и возникший из воздуха хозяин в бархатном халате с криком «убью стерв» кинулся в калитку спускать воскресших собак – однако художник быстро написал его на холсте, и его, и псов, всё по памяти, а память у Игоря была фотографически точная.
