– За то, что я пережила свой двенадцатый день рождения, моему сыну не дано его отпраздновать?
– Тише, женщина. Ты извергаешь боль.
– Больше у меня ничего нет.
– Конечно, есть. – Он утер глаза. – Эдвард отойдет с миром. Давай постараемся быть учтивыми, проводим его и дадим понять, что с его семьей все будет хорошо.
Эдвард закашлял. Глаза он так и не открыл, но издал хрип, от которого содрогнулась и моя грудь.
– Наш мальчик любил помогать. – Голос Томаса оборвался. Затем он снова взял себя в руки. – Списки… Ему так нравились списки. Он любил развозить вместе со мной товар. После того происшествия я никогда не оставлял его одного.
Я этого не знала. Я думала, Томас хандрит на своем шлюпе. Эдвард занимался доставкой каждый день, пока не заболел.
– Частенько мы останавливались и смотрели на стройку. Он так любил этот отель, каждую балку в нем, каждую стену.
– Пыль от шлифовки и покраски, вот что его доконало. Я затеяла стройку, и он заболел. Я так виновата. – Я сбросила шаль. Она казалась удушливой, будто змея обвилась вокруг моего тела. – Все, что я делала, было только для того, чтобы мои дети жили лучше. И вот что вышло.
– Даже Лондон?
– Что?
– Ты бросила семью, чтобы туда добраться. И Эдварда тоже бросила.
– Ты ревнуешь? Думаешь, я построила отель ради возвращения принца? Как низко с твоей стороны!
– Ты по-прежнему якшаешься с ним. Я видел письмо.
– Это послание от миссис Кларк, моей подруги. Жены бывшего губернатора Ямайки. Она снова переезжает в Лондон. Ей нравятся сплетни. Когда я опять поеду туда, то обязательно ее навещу.
– Хорошо, вволю наболтаетесь о принце.
– Ты с ума сошел, Томас? Мой мальчик умирает.
Он стиснул зубы, подавляя редкую для него вспышку гнева.
– Наш мальчик, наш. Это общая потеря. Нельзя быть такой эгоисткой. Я искренне люблю Эдварда.
– Я не эгоистка. Будь я мужчиной, мной бы восхищались.
– Я – мужчина. Ты говоришь, отель твой, но тебе помогали все. Когда ты уединялась, чтобы выносить наших детей, я следил, чтобы твои приказы выполнялись. Я был здесь, рядом с тобой, а не на танцах в Лондоне или на фрегате. Пусть мое лицо не темное – я понимаю.
Мне не верилось, что он изрыгает весь этот вздор.
– Знаю, что ты очень помог, но сейчас не могу рассуждать трезво – когда Эдвард на краю могилы. – Слезы ослепили меня. – Отправляйся дуться на свой шлюп. Или пусть он увезет тебя. Я и так этого ждала.
Он с такой силой распахнул дверь, словно хотел сорвать ее с петель, но остановился и вернулся ко мне.
– Прогонишь меня в другой раз. Я тоже теряю сына. И никуда не уйду. – Томас запустил пятерню в свои волосы, густые и темные, в которых уже начали проглядывать серебристые пряди. – Меня не вышвырнут. Я буду поддерживать тебя, как и всегда. Может, однажды ты это поймешь. – Он сел на другую сторону кровати. – Ты просил меня быть добрым к твоей маме, даже если придется нелегко. Я сделаю это для тебя, мой мальчик.
Он поцеловал Эдварда в щеку. Мы оба держали нашего сына за руки, но я не знала, как попросить прощения, когда слезы все текли и застревали в горле. Что толку от всего, что я построила, если переживу своих детей?
Я провожала взглядом мами и Фрэнсис, которые как раз выходили из моего магазина, их красно-коричневые плащи развевались позади. Они держались за руки. Высокая смелая Фрэнсис и несгибаемая мами. Хотелось бы, чтобы моя дочь прочла нам новости получше.
Мой лондонский поверенный добился от мистера Уэбстера согласия на наши условия, но работа над документами еще не завершилась. Пройдет много месяцев, прежде чем первая дочь моей матери, Элла, будет свободна.
Мужественное лицо мами исказилось, но лишь на миг. Спрятав свою боль, она вышла на улицу.
У меня за нее разрывалось сердце. Элла была моей Катариной. Одну продал отец моей ма, вторую отобрали у слабой матери. Я попросила Шарлотту отправлять Катарине послания в день ее рождения, и все же совсем не знала дочь. Пропустила я лишь раз: в год смерти Эдварда.
С тех пор минуло три года.
Катарина так и не познакомилась с ним, со своим кровным братом, не увидела его улыбки, не узнала о его любви к спискам и развозу товаров. На столе в его комнате я нашла все записи Эдварда. Галочки в них были очень четкими.
Я закрыла дверь магазина и принялась переставлять заново предметы на полке со столовым серебром. Сегодня должна была зайти Шарлотта. Надеюсь, она прочтет мне еще одну историю о Катарине на балу. Я знала, что такое балы в Британии. В мире Келлса моя дочь вне опасности. В моем цветном мире она под угрозой.
Совет начал обкрадывать свободных цветных, облагая их налогами, штрафами и лицензионными сборами. Теперь я лучше понимала, почему Келлс так сильно цеплялся за свое место в обществе.
Я снова посмотрела в сторону Блейз-стрит. Теперь мами и Фрэнсис, должно быть, уже в паре кварталов от дома.
Я хотела подождать Шарлотту и подбить счета, однако меня терзало ощущение, будто что-то вот-вот случится, будто за поворотом меня подстерегает
