Фахад-Бег, лет семидесяти, был человеком предвидения. Он одним из первых великих бедуинских шейхов понял значение собственности. Он понимал, что приход железной дороги положит конец разведению верблюдов как средства транспорта. Шейх купил землю в оседлой зоне канала Хусейния к западу от Кербелы и выращивал пальмы, но на полгода возвращался к кочевьям со своими верблюдами и своим родом, а тем временем обязательные набеги выполнял его старший сын Митаб. Намного позже, уже в послевоенную пору, Гертруда с удовольствием взяла Фахад-Бега в первый полет на самолете – как человека, рано оценившего значение механического транспорта.
Этот день она провела, исследуя руины первобытного селения в часе езды от лагеря, делая тщательные заметки, и вернулась в ответ на послание Фахад-Бега, хотевшего провести вечер в ее обществе. Он пришел в ее шатер в сопровождении свиты, несущей множество чаш и кухонных котлов, и устроил то, что для Гертруды было истинной роскошью пустыни: восхитительный ужин. Во время еды между ними установилось отличное взаимопонимание. «Мы ели. Наступили сумерки, и снова пошел дождь, а мы все разговаривали о государстве Ирак, и о будущем Турции, и о наших друзьях в Багдаде, пока он в восемь часов не ушел и я отправилась спать… среди дождя благословений». На следующий день, борясь с яростным холодным ветром, Гертруда подумала: закончится ли когда-нибудь это путешествие? У нее было нечто вроде привычного растяжения, потянутая мышца от езды на верблюде, стреляющая болью от бедра до стопы. Она хромала по лагерю и писала в своем втором дневнике, что ей нужно год поспать. Гертруда уже начинала терять счет дням: «Вчера – что было вчера? Переходили высокие плато и широкие долины», – и устала зарисовывать на карту безликий ландшафт. А потом вдруг посреди безлюдья появился одинокий человек, пеший. Отряд к нему подъехал, попытались заговорить с ним по-арабски, по-персидски и по-турецки, но он молчал. Ему дали хлеба, который он принял, и поехали дальше. Гертруда оборачивалась и смотрела на него, медленно направляющегося к сердцу необитаемой пустыни. Потом она почти всерьез задумалась, а не было ли это галлюцинацией. Усталость была такая, что могло случиться все, что угодно.
«В холмах над нами стоят лагерем какие-то люди, и мне все равно, что они с нами будут делать… впереди нас ждал такой долгий дневной переход, что душа сжималась при мысли о нем. Я подумала, не заплачу ли просто от усталости, и что они подумают, если я уроню слезу в огонь очага, где варят кофе! Моя репутация путешественника таких откровений не перенесет».
В некотором смысле столь продолжительный недосып освобождает мысль от стресса, снимает остроту неминуемых трудностей и в то же время усиливает впечатлительность. В ее ежедневных записях просматривается более глобальная, более духовная точка зрения. Гертруда записывает по памяти строчки стихотворения Шелли «Дух восторга»:
Ее собственное описание бури поэтично настолько, насколько может быть вообще поэтична проза.
«Мощная буря перешла нам дорогу. И мы, проезжая по миру, потемневшему от ее августейшего присутствия, смотрели и слушали. Сверкали молнии в скоплениях туч, говорил из них гром, и невидимый нам ветер хлестал потоками града, изгибая их и закручивая, выстраивая цепью, как солдат, идущих в атаку через равнину и захватывающих горы».
Потом тучи рассеялись и открылась красивая золотистая бухта пустыни с башнями средневековой крепости в центре. Отряд увидел Пальмиру. Еще три дня десяти– и двенадцатичасовых переходов, и экспедиция спустилась от снегов Хермона к тому самому месту возле Дамаска, где Гертруда приняла своих верблюдов и раскинула первый лагерь путешествия. Первого мая она ехала через окружающие город сады и виноградники. Четыре с половиной месяца она не видела зеленого пейзажа, и текучая вода, свежие всходы посевов, обильные оливы, шелест листьев каштана, пение птиц и горящие на солнце розы – все это радовало глаза и слух. Первым домом на Думайрской дороге при въезде в Дамаск оказался английский госпиталь, где она встретилась с другом, доктором Маккинноном. Гертруда слезла с верблюда и чуть не упала, ввалившись в дверь. Через несколько минут около нее оказался доктор Маккиннон, потом его жена. Они взглянули на нее – и взялись за работу. На следующий день она писала:
«Итак, я в саду, который весь – беседка из роз, и в тихом доме, где никто меня не побеспокоит и можно лежать тихо и отдыхать. Но это не очень помогает, потому что во сне я еще еду на верблюдах… Теперь все позади, и я постараюсь забыть это до момента, когда буду не такая усталая. Все это еще слишком близко, слишком нависает надо мной, непропорционально размеру в мире, и слишком темное, невероятно зловещее».
