Среди жителей Багдада росла тревога. Два видных суннитских магната, один из которых был радикальным националистом, приходили в офис Гертруды выяснить, можно ли что-то сделать, чтобы усмирить племена. Багдадские видные семьи, инициировавшие и раздувавшие волнения на юге, теперь увидели, что процесс вышел из-под контроля. Толпы уничтожали имения в тех краях, где у многих из них были земли, взрывали шоссейные и железные дороги, перерезали линии снабжения. Интересно, что к А. Т. эти двое магнатов не обращались: слишком хорошо были известны его взгляды, и его манеры тоже были резки до грубости даже с самыми видными арабскими посетителями.
Гертруде они предложили обратиться к духовным лицам Кербелы и Неджефа, попросить тех использовать свое влияние и обуздать племена. Она ответила, что такое предприятие было бы более успешным, если бы они представляли суннитов и шиитов совместно, уместно напомнив об их недавних проповедях о единстве ислама. С некоторой неохотой магнаты согласились с этим предложением. Она написала краткий план с предложением имен и представила его А. Т. «Он был заметно растерян и сказал, что может слушать такие предложения, только если они поступают к нему через капитана Клейтона… Я привела к нему любезного Клейтона, и он сидел, как публика, пока мы заканчивали изложение моего плана… А. Т. пришлось уступить».
Поражения англичан вели к новым неприятностям. Британские сооружения разрушались, оголялись коммуникации. К февралю 1920-го Гертруда писала Флоренс:
«У нас тут вовсю развернулся джихад – это значит, что против нас самые свирепые предрассудки народа в первобытном состоянии цивилизации. То есть теперь это уже не вопрос разума… мы на грани коллапса общества: очень близкая историческая параллель – конец Римской империи… Доверие к европейской цивилизации исчерпано… Как можем мы, так плохо управляющиеся с собственными делами, браться учить других управляться со своими лучше?»
Сейчас, когда коллапс арабского общества казался неминуемым, Гертруда отчаянно хотела того же, что и всегда: процветающего и мирного арабского государства. Даже теперь она была решительно настроена стоять на своем.
«Все висит на волоске: еще один эпизод вроде того, что был с манчестерцами, приведет племена с Тигра в окрестности Багдада. Мы живем одним днем… в любой момент нас могут отрезать от мира, если восстанут племена Тигра. Кажется, это не важно. На самом деле я совершенно не возражаю… Ну а если британцы эвакуируются из Месопотамии, я мирно останусь здесь и посмотрю, что будет».
Такие небрежные ремарки могли вызвать у А. Т. подозрения насчет того, каковы приоритеты у его политического агента и кому этот агент считает себя обязанным верностью. За последнюю пару лет у этих двоих возник собственный возрастающий кризис. В то время как А. Т. нес весь груз администрации на своих – надо признать, широких – плечах и был вследствие этого «груб как медведь», они не могли избежать столкновения, особенно в отсутствие Кокса. Уилсон, в конце концов, выполнял невозможную работу. Исполнять функции правительства, постоянно ожидая объявления мандата, – это были действия жонглера, а еще он пытался управлять администрацией целой страны, имея штат в пять работников и пятьдесят пять помощников, помимо семидесяти агентов, занимавшихся мониторингом окружающих регионов. Атаки племен на шоссейные и железные дороги препятствовали перемещению войск по стране туда, где они были нужны, главным образом для охраны важных сооружений – нефтяного терминала, причала, складов и правительственных зданий. Более того, в любой момент приличная доля предположительно находящихся в его распоряжении шестидесяти тысяч человек могла оказаться в отпуске, отложенном во время войны, или в госпитале из-за тепловых ударов и малярии. Тем временем Лондон постоянно напоминал, что восстание обходится британскому налогоплательщику в два миллиона фунтов в месяц на военные расходы.
«Довольно хлопотная неделя, – пишет Гертруда, сильно смягчая формулировки. – А. Т. сильно переутомлен – хроническое состояние – и в таком виде, что ему работать не надо бы. От этого он становится груб как дикарь, а в результате нам всем жизнь не мила».
Оба столь жесткие и столь активные, Гертруда и А. Т. практически во всем остальном кардинально различались. Ему в 1920 году исполнилось тридцать четыре, и был он эксцентричен в сугубо британской стоической традиции. Его отец работал директором Клифтон-колледжа возле Бристоля – заведения с имперскими идеалами, – и там А. Т. и получил образование, так что по складу являлся реакционером и шовинистом. Любимой книгой у него была Библия, любимым поэтом – Киплинг, предпочтительные эпитеты – латинские. Он был вылеплен героем, но его воззрения решительно помещали его в прошлое. А Гертруда, хотя и старше его на восемнадцать лет, с ее острым интеллектом и искренней преданностью делу арабов, принадлежала будущему.
