Тем не менее конфликт между ними был не столько личным, сколько профессиональным. А. Т. становился очень подозрительным из-за отношений Гертруды с ее многочисленными высокопоставленными знакомыми и на Западе, и на Востоке, особенно же ему не нравилась ее связь с арабскими националистами, находящимися в оппозиции к его правительству. Она среди обладающих политическим весом иракцев искала лидеров для будущего представительства и их собственные чаяния использовала для продвижения желательных ей конституционных изменений. А. Т. писал одному другу в министерстве по делам Индии: «Придется ей слегка натянуть удила… она, несомненно, популярна в Багдаде среди туземцев, с которыми поддерживает тесный контакт – к своей выгоде, хотя иногда это бывает опасно». Уилсон, быть может, даже завидовал ее влиянию и близости к арабам вообще, потому что Гертруда добывала информацию не только у важных лиц: она постоянно уезжала из города на лошади или на автомобиле, знакомилась со строителями лодок, болотными фермерами, рыбаками и крестьянами, слушала и воспринимала их взгляды. А. Т. начал подозревать, что ее работа мешает его службе. Он был органически не способен вести ежедневную работу по управлению страной и в то же время готовить отстранение британского правительства ради неопределенного будущего. Она же, напротив, неустанно трудилась за обычными пределами своих должностных обязанностей, стараясь показать, что должно быть сделано для подготовки арабского правления при британской помощи. Ей было все равно, согласуются или нет с имперскими обычаями приемы туземцев в ее доме, или посещение тех мест, куда женщинам ходить не полагается, или разговоры с экстремистами с глазу на глаз. В борьбе с общей медлительностью и ее катастрофическими результатами создалась патовая ситуация. «Мои собственные чувства таковы, что если мы, создавая гражданское правительство, это сделаем на по-настоящему либеральных рельсах и не станем бояться, то страна будет с нами… Жаль, что у меня так мало веса. Но правда в том, что я в месопотамской политической службе являюсь меньшинством – или вроде того. Но все равно я уверена, что я права».
Когда в мае 1920 года А. Т. был сделан рыцарем-командором ордена Индийской империи, Гертруда сочла, что награда заслуженна, и порадовалась за него, но заметила: «Сознаюсь, я бы желала, чтобы ему вместе с рыцарским званием присвоили и манеры, которыми традиционно наделяют рыцарей!» Оба они в это время писали своему отсутствующему начальнику, сэру Перси Коксу.
Гертруда информировала его обо всех поворотах и извивах иракских событий, волнуясь по поводу его отсутствия и веря, что он вернется раньше, чем будет поздно. «Сэр П. К. – очень большой личностный актив, и мне бы хотелось, чтобы правительство позволило ему вернуться сразу же. Здесь куда более важная работа, чем в Персии».
А. Т. начал жаловаться Коксу на Гертруду, пытаясь от нее избавиться. На случай если ей станет известна его переписка, он своего политического представителя упоминал зашифрованно, называя «этот индивидуум» или «он», а их неспокойные отношения – «проблемой». Через шесть месяцев после отъезда Кокса А. Т. расформировал арабское бюро, под чьей эгидой он, строго говоря, был назначен, и конфиденциально сообщил Коксу, что не знает, найдутся ли здесь занятия для Гертруды, если она вернется после Парижской конференции и своего продолжительного отпуска. Кокс разыграл дипломата: он хотел возвратиться обратно в Багдад, и Гертруда будет ему нужна.
Тем временем в секретариате А. Т. не скрывал свою ярость. Было много крика и хлопанья дверьми. На обедах в офисе его мрачная фигура нагоняла уныние, а Гертруда старалась разговаривать с другими агентами, чтобы нарушить это тяжелое молчание. Но в середине июня – после стычки более бурной, чем обычно, была пройдена точка невозврата. Гертруда доверительно написала Хью:
«…Мой путь очень труден. На прошлой неделе у нас с А. Т. произошла безобразная сцена. До этого у нас было что-то вроде медового месяца, а потом я очень неудачно выдала одному из наших арабских друзей информацию, которую, строго говоря, не имела права сообщать. Это было не слишком важно, и мне в голову не пришло, что я поступаю неверно, пока я случайно не обмолвилась об этом А. Т. Он в то утро был в черной ярости и обрушил ее на меня. Он заявил, что подобные нарушения служебной тайны недопустимы и что я в его офисе не увижу больше ни одного документа. Я за это конкретное нарушение извинилась, но он продолжал: “От вас здесь больше вреда, чем от кого бы то ни было. Если бы я сам отсюда не уходил, я бы давно уже попросил, чтобы от вас избавились – от вас и вашего эмира!” Тут он задохнулся от злости».
