Начало было необнадеживающим. Выйдя в 9.15 двадцать первого числа, отряд вскоре заметил дым, поднимающийся на горизонте тонкой струйкой. Погонщики верблюдов занервничали. Хамад, новый рафик, заметил: «В пустыне каждый араб боится другого». Полная своей обычной уверенности, Гертруда подняла его на смех и направилась к вершине ближайшего скалистого холма, на ходу раскрывая подзорную трубу. Она увидела собрание шатров в окружении овец и решила, что это всего лишь пастухи. Но Гертруда ошиблась, и ее заметили. Не прошло и получаса, как вихрем прилетел друзский всадник, стреляя на ходу.
Хамад двинулся вперед, подняв руки. Всадник нацелил на него винтовку. Вперед вышел Мухаммад и крикнул: «Постой! Да вразумит тебя Бог! Мы из шавама, агайла и канасила!» Он назвал три племени, которые не должны были восприниматься как враждебные. Всадник с гривой спутанных волос объехал караван галопом, вертя винтовкой над головой. Наехав на полной скорости на Али, одного из погонщиков, он потребовал его ружье и меховой плащ. Али, пятясь от наступающего коня, бросил их на землю. К одинокому всаднику присоединилась большая группа столь же дикого вида бедуинов, кто верхом, кто пешком, все палили куда придется. Один из них, направив ствол на Мухаммада, схватил саблю проводника и хлестнул его плашмя поперек груди. Потом он устремился к к верблюду Гертруды и ударил его по голове. Ухватив поводья, он заставил испуганное животное лечь, а пара мальчишек, отпихнув Гертруду, шарила в седельных сумках. В то же время другие дикари, все полуодетые, а один «совершенно голый, если не считать носового платка», с жуткими криками стали отбирать у ее людей оружие и патроны, а она лишь беспомощно наблюдала за этим. И тут положение спас Феллах – черный парнишка, присматривавший за шатром слуг. Разразившись театральными слезами, он заорал, что знает их, а они знают его, он был у них гостем всего год назад, покупая верблюдов. Наступило внезапное молчание, напряженную секунду воины колебались, а потом традиционный этикет пустыни начал вступать в свои права. Награбленное вещь за вещью возвращали. В это время пара шейхов, на конях, оценили ситуацию и приветствовали Гертруду и ее отряд. Но вести себя продолжали зловеще. Гертруда последовала в их лагерь и выполнила обычай, заплатив за местного рафика. Однако шейхи оставались недвижимы, пока она с видимой неохотой не добавила еще денег. Ночью она со своими людьми возвратилась в свой лагерь, вопя и распевая.
На самом деле могло случиться все, что угодно: если бы отобрали ее оружие и имущество, пришлось бы вернуться обратно в Дамаск. Не прошло и недели с начала пути, как ей пришлось увидеть собственную уязвимость. Но она не призналась в этом даже себе, не говоря уж о письме родителям. Гертруда написала только: «Сегодня нас задержал дурацкий и досадный эпизод».
На следующей день, ведя за собой мрачного нового рафика, караван двинулся в пустыню, превратившуюся от ночного ливня в «липкую мякоть». Над головой нависали зазубренные черные вулканические скалы, а над ними – черное небо. Гертруда писала: «Каменные холмы смыкаются перед нами, как врата покинутого ада. Заброшенный мир, холодный и серый… Ибрагим разжег костер. Он мерзко дымил, и Али упрекнул Ибрагима: “Дым по утрам далеко виден, а звук далеко слышен”».
Завернувшись в мех, Гертруда сидела у огня, пила кофе пинтами и слушала, как мужчины говорят о кражах, набегах и убийствах, привидениях и предрассудках. От нескольких племен, представленных в ее отряде, она услышала о старой вражде, несведенных счетах и стала мысленно прикидывать схему связей и вендетт, которая потом станет для нее весьма важной. «Враги сухурцев – феданы, сба и все джебенийцы, кроме иса и сердийех», – написала она однажды вечером перед тем, как ложиться спать. В другой раз она отметила слух, что османское правительство для борьбы с Ибн Саудом послало Ибн Рашиду семьдесят вьючных верблюдов с оружием.
К Рождеству они оказались в Бурку – практически нагромождение скал, на которых стоят развалины римского форта. Воздух был ледяной. Гертруда шла сквозь замерзающий туман скопировать куфическую надпись, осторожно обходя полусъеденное человеческое тело. Она думала о Раунтоне, о том, какой совершенно другой день сейчас у ее родных. А она и ее люди идут среди бушующих ветров, верблюды оскальзываются на заледенелых камнях, стонут на ходу. Отряд остановился на месте стоянки рувалла, одного из ваххабитских племен, предводительствуемых Ибн Саудом, – одной из самых больших пустынных группировок в Аравии, где-то пять-шесть тысяч шатров. Постоянно оглядываясь, ее люди разбили лагерь, где его было бы не видно. Волею случая они встретили группу из племени бени-сахр, враждебного рувалле, и Гертруда обедала в шатре некоего шейха Ибн Митаба. Домой она написала: «Крайне противный обед… баранина и хлеб в жирном вареве, которое он перемешивал для меня пальцами, приговаривая: “Отличная еда. Я ее сделал своими руками”».
