– Как думаешь, может, в нем сидит чертенок?
Я смеюсь. Шляпа наехала Банджолому на глаза, так что он не видит, куда идет.
Он шагает к стене и объявляет:
– Наступила ночь!
Но прямо перед стеной резко останавливается, как фигура в компьютерной игре, меняет направление и шагает дальше, руки вытянуты вперед.
Марта отодвигает бейсболку и вытирает пот на лбу.
– Нет, правда, может быть, лучше написать в записке что-нибудь типа «Я стану хорошим человеком»?
– Это скучно. Но, наверно, лучше.
Я ищу взглядом, на чем можно написать, и нахожу на прилавке блок маленьких самоклеящихся листков зеленого цвета. Рядом лежит ручка. Я пододвигаю блок к себе и записываю малюсенькими буквами: «Я, Тира, стану хорошим человеком». Габриель заканчивает свой разговор по телефону. Я откладываю ручку, но передумываю и записываю еще одно предложение: «В следующий раз, когда буду делать доклад, я громко пукну».
Должна же я порадовать себя небольшой местью? Я складываю записку в маленький квадрат и засовываю ее глубоко за подкладку. Тут снова появляется Габриель.
– Саша, куртка будет готова к среде, окей?
– Хорошо.
Марта возвращает шляпу Габриелю, и мы выходим из мастерской.
Когда мы оказываемся на улице, Банджолом спрашивает с надеждой в голосе:
– Оп?
– Давай, теперь можно.
Банджолом радостно улыбается. Такой широкой улыбки я еще никогда не видела. Он кричит:
– Оп! Оп! Оп! У’а-а!
Перед расставанием, когда Марта уже открывает дверь своего подъезда, я говорю ей в спину:
– Осталось всего пять дней. Ты придешь?
Марта поворачивается и пристально смотрит мне в глаза. Потом спрашивает очень серьезным тоном:
– Сколько будет дважды два?
– Что?
– Сколько будет дважды два?
– Ты что, сама не помнишь?
– Мама обычно так говорит, когда ответ очевиден. ДА! Конечно, приду!
Я с облегчением говорю:
– Окей.
Банджолом на прощание «обнимает» меня, то есть обхватывает руками мою шею, поджимает ноги и висит тяжелым якорем. Марта снимает его. Мы говорим друг другу «пока», и они исчезают в подъезде. Прежде чем дверь захлопывается, я слышу, как Банджолом спрашивает:
– Му’а, на мне сидит че’тёнок?
– Что ты имеешь в виду?
– На мне сидит че’тёнок?
– А-а! Не «на тебе», а «в тебе». Иногда так кажется.
– На мне сидит че’тёнок?
– «В тебе».
– На мне сидит че’тёнок?
– Нет, на тебе нет.
– А на ком сидит че’тёнок?
– Уж во всяком случае не на мне.
Вечером я получаю эсэмэску от Марты:
«Ты бы видела лицо мамы, когда она укладывала Банджолома, а он вдруг шепотом: „Во мне сидит че’тёнок“».
Я громко рассмеялась. Если когда-нибудь Марте надоест ее брат, я с радостью заберу его. Хотя нет. Нельзя.
А я, пожалуй, не знаю никого живее Банджолома.
Мне сказали, что мой номер третий. Я сильно нервничаю, чувствую себя как будто заболевшей. Смотрю на папу и Осси. Я их вижу, а они меня нет. Я сижу наискосок от них, в темном дальнем углу. Они сидят в первом ряду, повесили куртки на спинки стульев. Папин зеленый пуховик и черная кожаная куртка Осси. Лица повернуты к сцене, где комик номер два только что начал свою программу.
Прожекторы ярко освещают сцену. Осси, как обычно, очень громко смеется, пьет пиво и качает ногой. У папы непринужденный вид, вполне довольный. По такому случаю папа вставил себе линзы. Интересно, он снова стал похож на панду без черных кругов вокруг глаз? С моего места трудно разглядеть.
Папа понятия не имеет, что я здесь, он думает, я у бабушки. И хотя бабушка очень плохо умеет врать, им с Осси как-то удалось обмануть папу. Осси сказал, что папе надо пойти развеяться. Так и есть, ведь тот почти всегда сидит дома. Мне немножко совестно. И не нравится, что он пошел развеяться без меня, хотя я понимаю, что мы не могли прийти сюда вместе. Но все равно я беспокоюсь за него.
Мы с Мартой приехали за час до начала. Но сейчас я одна. Марта зачем-то вышла, не знаю зачем. Пора бы ей уже вернуться! Я опять вынимаю мобильный. Осталось меньше трех минут.
На мне мой лучший наряд. В нем я чувствую себя лучше всего. Короткие светло-голубые джинсы, куртка «Адидас», а под ней новая сиреневая майка с изображением ужасно веселого котенка. По моему грандиозному плану, широкая улыбка котенка должна как бы заразить публику весельем.
Я смотрю на других комиков, которые сидят у края сцены. Кроме меня еще, типа, восемь человек. Хенрик тоже тут. От его присутствия мне немножко спокойнее. Немножко. Хенрик пару раз ободряюще хлопнул меня по спине, дал колу и один хороший совет: «Смотри на публику, делай паузы и сконцентрируйся на том, что рассказываешь. Не думай о себе».
Кажется, мой пульс подскочил до двухсот. Интересно, другие так же себя чувствуют? Девушка лет двадцати, одетая в черное, ходит взад-вперед и что-то бормочет под нос, поглядывая на ладонь. Там у нее записаны подсказки.
