Пасторша говорит о маме. Произносит ее имя. Снова и снова. Сабина. Сабина. Сабина. Рассказывает, какой она была. Как любила книги. Природу. Папу и меня. Но она же ничего о маме не знает, эта пасторша. Только то, что рассказали ей мы, точнее папа. Я слышу, как люди шепчутся и хвалят ее речь. Будто она хорошо говорила, эта пасторша. Я не понимаю. Мамы больше нет. Она покончила с собой. Говорить все эти красивые слова – все равно что пытаться приклеить блестящие жемчужины на сломанный зонт. Чтобы они блестели на нем, как дождевые капли. Это глупо. Сколько жемчужин надо потратить, чтобы все поняли, что зонт сломан, сломан, сломан! Что его уже никто и никогда не починит.
Надо подойти к гробу. Я ужасно боюсь. Мы встаем. Я и папа должны подойти первыми. Мне дали красную розу, чтобы я положила ее на крышку. В цветочном магазине с нее срезали шипы. Но один пропустили. Острый шип спрятался под зеленым листком. Я нажала на него средним пальцем. Давила, пока не проткнула кожу на пальце и не потекла кровь. Папа взял меня за руку. Он едва может идти. Его покачивает. Он запнулся и чуть не упал. Осси успел подхватить папу с другой стороны. Держал его, как подпорка, к которой привязывают длинный тонкий стебелек. Из папиного горла вырвался нечеловеческий звук. Страшно вспомнить. В нем было что-то звериное.
Когда я подошла к гробу, плач усилился, будто кто-то прибавил звук. Мой взгляд скользнул по скорбным лицам людей. Я протянула руку к гробу. И замерла. Рука застыла. Просто застыла. Окаменела. Я не хочу класть цветок на гроб. Не хочу отдавать его ей. Ей, которая навсегда оставила меня. Или… или, может быть, не хочу с ней прощаться. Я сделала шаг назад. Попятилась. Все уставились на меня. Гробовая тишина. Слышен только один звук – папин звериный вой. Я взглянула на людей. На их лица. Множество удивленных глаз смотрели на меня. Я почувствовала, как в животе набухает и растет противный, тяжелый ком. Как перед грозой. Я сделала еще один шаг назад, потом еще и еще. Мне хотелось повернуться, пройти сквозь стену, исчезнуть. Меня затрясло, как при землетрясении. Слышны звуки органа, но странно, они слабые, как будто доносятся издалека. Со дна океана.
Вдруг кто-то оказался рядом со мной. Кто-то с прической как у Элвиса и множеством татуировок. Он осторожно взял меня за руку. За мою окаменевшую руку. Похлопал по ней, и рука обмякла. Стала мягкой, как спагетти или как желе. Он приобнял меня и одновременно слегка подтолкнул. Мы подошли к гробу вместе. И я снова протянула руку. В руке красивая роза, это папа купил ее. Выбрал ее для меня, чтобы я отдала ее маме. Я снова застыла в нерешительности.
– Ты знаешь, что означает красная роза? – прошептал мне в ухо Осси.
Я отрицательно покачала головой, хотя, кажется, знала ответ.
– Она означает «Я тебя люблю». Ты же ее любишь. Ты любишь ее.
– А знаешь, – его дыхание щекочет мою щеку, – что означают три розы?
Он показал на три кроваво-красные розы на высоких стеблях, которые стояли у гроба, как микрофоны.
– «Я люблю тебя» три раза?
Я спросила совсем тихо, чтобы никто больше не услышал.
– Да, это означает, «Я люблю тебя бесконечно». А еще это означает «Мы увидимся». Ты же знаешь… вы увидитесь.
И хотя я не верю в рай и розы поставила тут не мама, хотя я чувствую, что мое сердце разбилось на мелкие осколки, эти слова показались мне лучиком света. Как будто на черном грозовом небе неожиданно появился просвет и в нем показалась тоненькая, как игла, голубая полоска. Как будто мама сказала мне что-то из своего рая.
Осси шепнул:
– Положи розу.
И я положила. А потом упала ему на руки и больше ничего не помню.
После моего оглушительного успеха мы неделю провели дома, папа и я. Папа не ходил на работу, я не ходила в школу. На самом деле папе больше не положены выходные по уходу за ребенком, потому что мне исполнилось двенадцать. Но он позвонил своему начальнику и описал ситуацию. Сказал, что ему необходимы отгулы. Я даже слышала, как он сказал: «Моя жена покончила с собой». Раньше я от него таких слов не слышала.
Когда я заплакала, слезы хлынули, как вода в водопаде, нет, не в водопаде, точнее, как из двух кранов, из которых вода может политься в любой момент. Однажды утром я проснулась от собственных слез. Раньше я не знала, что можно плакать во сне. Не то чтобы мне нравилось плакать, но я почувствовала облегчение. Ком в горле уменьшился, и постепенно, постепенно становилось легче глотать и легче дышать. И пропасть в животе стала не такой большой и черной, как раньше.
Мы пробовали разговаривать о маме, обо всем, что случилось, но у нас не очень получалось. Может быть, потому что мы еще к этому не привыкли. Но мне нравилось, как папа обнимал меня и вытирал мои слезы. Он сейчас читает книгу под названием «Дети и скорбь», но делает это тайком и думает, что я не замечаю, как он прячет ее на тумбочке под газетой о мотоциклах. Иногда мне кажется, что он повторяет целые фразы оттуда. Например:
– Я считаю важным говорить о наших чувствах.
Или:
