Мы листаем альбом. Рассматриваем наши фотографии. Вот мы лежим вместе на кровати, и мама читает мне детскую книжку с картинками. Тут мне еще нет года, и я необыкновенно упитанная. Наши головы склонились друг к другу, и видно, что у нас одинаковые волосы шоколадного цвета. Вот папа учит меня кататься на велосипеде, бежит позади меня. Тут мне, кажется, пять лет. Выражение у нас на лицах почти одинаковое – страх и восторг. Вот мама в своем желтом дождевике, она всегда надевала его, когда шла в лес, а я в переносном кресле у нее за спиной. На голове у меня красная шапка-клубничка. У обеих розовые щеки, мама выглядит счастливой. Внизу она написала: «Я и Саша (2,5 года) собираем грибы». Приглядевшись, я вижу, что в моей руке зажата маленькая лисичка.
Папа говорит:
– Ты любила лес. Тебе нравился этот стульчик, ты подолгу спокойно сидела в нем.
– Правда?
Я смотрю на папу. Он не брился несколько дней, и теперь у него что-то вроде короткой бородки. Мне нравится.
– А вообще, ты была очень непоседливой. Еще ты любила, чтобы сначала тебе прочитали книгу вслух, а потом читала ее сама. Тогда ты тоже затихала. Ты такая же любопытная, как она, умная, как она, упрямая и решительная, как она. И… задатки комика, они у тебя точно не от меня, как бы мне этого ни хотелось.
Он засмеялся.
– А помнишь, как она говорила, что у некоторых людей есть юмористическая жилка? Что некоторые люди с нею рождаются? Это легко забыть, потому что у нее была депрессия в последний год, но знаешь, твоя мама была самым веселым человеком, которого я когда-либо встречал в жизни. Я полюбил ее в том числе за это. Вот у кого была юмористическая жилка! Точно как у тебя.
Я почти не вижу морских выдр. Потому что в моих глазах туман от горячих, соленых слез.
Есть вещи, о которых трудно говорить, просто невозможно выдавить из себя. В горле застревает ком. Я пытаюсь его проглотить, снова и снова. Смотрю на Линн. Она сидит в синем кресле, откинувшись на спинку. Сегодня на ней серая футболка с разъяренным медведем на задних лапах. У пасти окошко, в нем написано: «Don’t tell me to smile!»[38]
Линн говорит, как будто прочитала мои мысли:
– Иногда бывает легче написать, чем сказать.
Она пододвигает блокнот к моей стороне стола. Я медленно беру его. Сглатываю слюну. Линн передает мне оранжевый фломастер.
Я снимаю колпачок и пишу: «Иногда мне кажется, что я виновата в том, что мама покончила с собой». Секунду я колеблюсь, но потом пододвигаю блокнот и фломастер к Линн. Она читает, смотрит на меня. Морщит лоб. Потом что-то пишет в блокноте и пододвигает его ко мне. Я читаю: «Почему ты так думаешь?»
Я пишу: «Не знаю».
И протягиваю блокнот Линн. Фломастер падает и закатывается под стол.
Линн спрашивает:
– Можно сказать?
Я киваю. Я знаю, что Линн смотрит на меня, но боюсь встретиться с ней взглядом. Я гляжу вниз, на фломастер под столом.
– Саша, почему ты считаешь, что это твоя вина?
Она пододвигает ко мне блокнот, я беру его и кладу на колени, там он и остается. Я говорю почти шепотом:
– Не знаю, но… однажды я подумала, что будет лучше, если она умрет. Это было, когда… когда она очень долго грустила. Плакала каждый день. Я больше не могла вынести ее слез. Злилась. Не могла больше видеть, как она все время лежит под одеялом. Ее немытые волосы на подушке. Я не хотела приводить друзей домой, потому что ужасно стыдилась. Вот тогда я так и подумала, а потом… потом это случилось…
Огромный ком подкатил к горлу. Я пытаюсь его сглотнуть, еще и еще раз. Не могу произнести ни слова. Только смотрю на фломастер. Он такой яркий. Оранжевый, оранжевый, оранжевый.
– Мне кажется, что я… типа, сделала так, что это произошло.
Я взглянула на Линн. Ее большие глаза ласково смотрят на меня.
– Саша. Поверь мне. НЕТ твоей вины в том, что мама покончила с собой. Это точно. На сто процентов. Ради тебя она хотела жить, понимаешь? Мама любила тебя. Ты же это знаешь?
– Откуда вам это известно? Вы же ее не знали.
Мой голос дрожит, но я справляюсь с собой и стараюсь говорить твердо. Не хочу, чтобы наружу вырвался тот, другой, испуганный и растерянный.
– Просто знаю. И кроме того, я говорила с твоим папой. Он ведь знал твою маму. Она очень сильно тебя любила, Саша, слышишь меня?
– К сожалению, недостаточно. Недостаточно сильно, раз оставила меня.
Мой голос переходит на шепот. Еле слышный. Линн выглядит несчастной. Она делает глубокий вдох и длинный выдох.
– Саша, милая Саша. Она жила ради тебя. Но у нее не хватило сил. Ведь она была больна. Иногда люди с депрессией не справляются с жизнью. Твоя мама не справилась. Это ужасно горько.
Я смотрю в окно. На белое небо. Не серое, не синее, а совершенно белое от облаков. Мои губы плотно сжаты, я жую гладкую внутреннюю поверхность щеки, пока не прокусываю ее. Во рту вкус крови. Тело становится тяжелым, как будто свинцовым.
– Я думаю… может быть… я могла что-то сделать.
