Они пошли по дороге вдоль обрыва, потом спустились по лестнице, огибающей выступ скалы, и оказались на другой площадке, вглубь которой уходило два грота. Один из них, небольшой, но со всех сторон защищенный от ветра, показался Донато подходящим для уединенной беседы.
— Наверное, когда-то в этих пещерках жили древние христианские отшельники, — заметил он, оглядываясь вокруг. — Феодоро — это просто какое-то царство пещер.
— Но тебя ведь интересует только одна пещера — та, что в окрестностях Сугдеи? Какая там скрыта тайна и откуда ты узнал о ней, живя в Италии?
— Наберись терпения меня выслушать. Я должен рассказать тебе всю мою историю, иначе не поймешь. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Начну с происхождения. Наш род Латино очень древний, знатный, но обедневший. Мои предки всегда жили в Риме и гордились этим. Но наш великий город пришел в упадок и запустение — особенно после того, как папская резиденция была перенесена в Авиньон. В Риме не стало церковной власти, которая бы сдерживала своеволие местных баронов, вечно грызущихся друг с другом. И власть городской коммуны не была такой сильной, как, например, во Флоренции. Мои предки тоже немало пострадали от баронских распрей и ночных грабежей. Родители посылали нас с братом учиться в университет, надеясь, что ученость поможет нам занять положение, достойное нашего древнего имени. Однако скоро и мой отец, и мы с братом поняли, что без деловой смекалки и смелости богатства не наживешь, и решили брать пример с генуэзских и венецианских купцов. Мы приобрели корабль, нагрузили его товаром и отбыли на Кипр. Но в пути настигло нас бедствие: ночью разразилась буря, корабль налетел на подводную скалу и разбился, а людей закрутило в страшном водовороте. Я напрасно звал отца и брата; вокруг был непроглядный мрак и рев урагана. Не знаю, каким чудом я остался жив, но меня выбросило на берег, где я пролежал без чувств до утра. Так в одну ночь я лишился отца, брата и большей части семейного состояния. У меня бы даже не было средств добраться домой, если бы мы с братом, по совету отца, не зашили бы в свои пояса по нескольку золотых монет. За время путешествия я познакомился с генуэзскими купцами, и они посоветовали мне заняться вместе с ними корсарством, грабя турецкие корабли, а потом, поднакопив денег, начать честную торговлю.
— И что же, ты был корсаром? — удивилась Марина.
— Был и корсаром, и наемным воином, а затем кондотьером. Можешь меня презирать, но я не брезговал никакими занятиями, чтобы заработать на достойную жизнь. Ведь я оставался единственным мужчиной в семье и должен был позаботиться о своей бедной матушке и младшей сестре. И вот, наконец почувствовав, что могу уже оставить опасное ремесло и заняться обустройством дома, я вернулся в свое римское поместье. К тому времени папа перекочевал из Авиньона в Рим, и я надеялся, что возвращение папского престола положит начало восстановлению былого величия Рима. Но что я увидел, вернувшись в родные места? Ничего не изменилось, стало еще хуже. Папа Григорий[28] не чувствовал себя римлянином, он любил роскошь Авиньона и своих французских кардиналов, а Рим, полуразрушенный и впавший в бедность, был ему чужд. Зато он привез с собой кардинала Роберта Женевского — настоящего бандита, вроде известного тебе Заноби. Роберт устроил кровавую резню в Чезене и других городах. По всему было видно, что назревал великий раскол церкви. Честные римляне хотели иметь папу-итальянца, а многие бароны во главе с префектом Рима предпочитали далекого авиньонского папу близкому римскому, чтобы сподручнее было грабить окрестные города и деревни. Все это, конечно, меня удручало, но я должен был прежде всего заботиться о своей семье. Мать, так и не оправившаяся от горя, совсем разболелась, а сестра Примавера стала взрослой девушкой, и надо было подумать о ее будущем.
— Примавера — красивое имя, — заметила Марина. — Оно означает «весна»?
